Уорнер дал мне пять минут. Пять минут на свободу. Но, я уверена, что прошло гораздо больше времени. Когда я подхожу к машине, он сидит на капоте, освещенный последними лучами заходящего солнца, явно замерший. Но он улыбается мне тайной, маленькой улыбкой.
Уорнер кажется таким умиротворенным, что это совсем непривычно и в то же время восхищающе. Я понимаю, что он наблюдал за мной все это время, и теперь он смотрит на меня так, что я смущаюсь. Что он должен думать обо мне сейчас? Я не знаю, но я определенно не испытываю стыда, потому что несмотря на его пристальный взгляд, в его глазах нет осуждения или насмешки, только бесконечная нежность.
- Ты, кажется, единственный человек в этом мире, кто так радуется всему этому. - Мягко и добродушно говорит он. Искренний интерес в его теплых зеленых глазах, нежном голосе.
- Они просто не понимают. - Говорю я также мягко, как и он, качая головой.
- Я люблю приезжать сюда. Здесь хорошо думается. Но все это никогда не вызывало во мне такой детский восторг. Эти серые цвета, холодный ветер…
Мне хочется объяснить ему, хочется, чтобы он понял, чтобы он тоже почувствовал то, что чувствую я. Посмотрел на мир моими глазами.
- Это самые лучшие ощущения на свете. В этих оттенках коричневого и серого в миллион раз больше разнообразия, чем в четырех стенах лечебницы, это солнце светит гораздо ярче тусклых лампочек, и эти расстояния никогда не сравнятся с узкими коридорами, пахнущими плесенью. Это мир, настоящий мир, как он есть. Без пафоса, приукрашиваний, границ и рамок.
Он улыбается, кивает слегка.
- Свобода?
- Свобода.
Я не думаю, что он согласен со мной, но, мне кажется, он пытается понять мою точку зрения.
- Все познается в сравнении, да?
И вот оно снова, разговор, к которому он меня подводил. Я почти жду, что он продолжит, что он предоставит мне выбор. Вернуться в штаб-квартиру или снова вернуться в лечебницу. Но он этого не делает. Вместо этого он легко и ловко спрыгивает с капота и идет к двери.
Я не спешу. Я смотрю на его спину в разочаровании. Почему он всегда такая загадка для меня? Энигма. Почему я никогда не могу предугадать его действия? Или, может, я просто всегда понимаю его неправильно?
Меня вдруг пронзает совершенно безумная и в то же время гениальная мысль. Возможно, это действительно так. Возможно, все совсем не так, как мне кажется. Что, если на самом деле он боится меня, а все, что он делает - это просто игры разума?
Я вдруг понимаю, почему Уорнер вызывает во мне такие противоречивые чувства. Он окружил себя ореолом загадочности. Он делает вид, что не боится меня, и это именно то, что пугает до чертиков. Невозможно разумно объяснить, почему человек может вести себя таким образом. Знает ли он что-то, чего не знаешь ты? Прячет ли он какой-то козырь в рукаве? Может ли он как-то использовать это против тебя? Нормальный ли он? Вот чем он пользуется все это время. Его самоуверенность заставляет не видеть очевидного: он не такой уж непробиваемый, он уязвим, и он напуган.
Но завеса начинает спадать. Он кажется мне более человечным, больше способным на обычные человеческие чувства, вроде слабости или страха. И я понимаю, что ведь действительно легко могла бы убежать прямо сейчас. Мне нужно лишь прикоснуться к нему. Здесь никого нет, мы совершенно одни. Никто не поможет ему, не спасет его, не узнает сразу, что случилось, не погонится за мной сиюминутно. Но это не его просчет, не нелепая ошибка. Это причина почему он делает все это. Чтобы я ощущала его превосходство надо мной. Если не можешь превзойти противника, возглавь его. Что, я должна признать, гениально.
Я делаю несколько шагов вперед, но не к пассажирской стороне, а непосредственно к нему. Я настроена решительно и твердо. Я хочу услышать от него правду.
- Ты делаешь это специально, да? - Говорю я с вернувшимся в голос вызовом.
Уорнер по-прежнему спокоен. Он медленно поворачивается ко мне, слегка приподняв бровь.
- Конкретизируй.
- Просишь меня прикоснуться к тебе. Ты знаешь, что чем больше просишь, тем меньше шансов, что я это сделаю. Потому что я упряма и всегда спорю с тобой. Ведь так?
Его глаза наполняются удивлением. Он определенно не ожидал, что я скажу что-то подобное. Уорнер оставляет дверь автомобиля открытой и завершает то, что я оставила незавершенным: сокращает расстояние между нами до минимума. Пальцы одной его руки немедленно освобождают другую от перчатки, быстрыми, ловкими движениями. Его глаза прищурены, напряжены. И он подносит ко мне обнаженную руку, держа ее вертикально.
- Делай это.
В его голосе такая уверенность, решимость, что мой собственный запал тут же затухает.
- Ты играешь со мной. - Говорю я тихо, смотря ему в глаза.
- Пока это ты играешь. Делай, раз сказала.
Он непреклонен, и даже если это игра, он безоговорочно выигрывает, потому что я знаю, что не смогу. Просто не смогу.
- Чтобы я ненавидела себя до скончания веков за еще одну унесенную жизнь?
- Не самую ценную, разве нет? - Он наклоняет голову, пронзает меня взглядом. - Тем более, ты ведь уже научилась контролировать себя. Мы можем провести маленькую тренировку прямо здесь, где нам никто не помешает.
Вот оно. Вот где он подлавливает меня каждый раз. Играет на моих сомнениях, моей человечности.
- Тебе никто не сможет помочь, если что-то пойдет не так. - Почти шепчу я.
- А мне это и не нужно. Меня не нужно спасать, Джульетта. Просто прикоснись ко мне.
Я дышу через рот, пытаясь заставить мир вокруг меня перестать вращаться. Тщетно. Я бы хотела заметить хоть малейший признак страха в этих зеленых омутах, но нахожу в них только настойчивое желание. Он хочет, чтобы я прикоснулась к нему, он жаждет этого. Эти болота заманивают меня, затягивают в свои пучины, и я боюсь, что не смогу вырваться. Я должна бороться, хотя бы пытаться. И я качаю головой.
- Почему нет? - Спрашивает он.
Меня начинает бить мелкой дрожью, и я надеюсь, что он не заметит. Конечно, он замечает. Но кажется, понимает это неправильно.
- Хорошо. Ты замерзла. Садись в машину, нам ведь не нужно, чтобы ты простудилась, так ведь?
Я не могу пошевелиться, мое тело оцепенело, и он тоже не отходит. Вместо этого Уорнер приближает ко мне свою обнаженную руку, и я закрываю глаза, понимая, что последует за этим. Но я не чувствую прикосновения его кожи. Вместо этого его пальцы касаются моих волос, и когда я открываю глаза, то вижу сухую травинку в его руке.
Я смотрю на него моргая. Один раз, два раза, три раза.
Уорнер слегка прищуривается, а потом разворачивается, забирается в машину и закрывает дверь. Пара дополнительных секунд, и я поступаю точно так же, как он, действуя на автомате. Но все словно в тумане. Густом, непроницаемом тумане моих собственных эмоций.
Когда я сажусь, то замечаю, как он греет руки, слегка растирая их, и мне становится немного стыдно за то, что я так долго держала его на открытом воздухе и оставила его без теплой одежды. Хотя я не знала, что он куда-то меня повезет. И он прав, в моем шкафу нет верхней одежды. Не предполагалось, что я когда-либо выйду из своего заточения. Тем удивительнее, почему мы здесь.
- Сильно замерзла? - Спрашивает он глухим голосом, но не грубо, и я лишь мотаю головой.
- Отдать тебе пальто?
- Не нужно. В машине не слишком-то жарко, а тебе нужно согреться.
Ему гораздо больше нужно согреться, но мне не хочется отдавать ему его пальто. Так что я просто киваю и плотнее закутываюсь в теплую ткань.
Мне кажется, что мы проехали половину пути в полной тишине. Его веселость и оживленность вдруг куда-то исчезли, сменившись чем-то похожим на апатию. Возможно, это очередной перепад его неустойчивого настроения, или мои вопросы вызвали такую реакцию. Но я думаю, что дело не во мне. Он просто погрузился в свои мысли. Теперь я точно знаю, что ему есть много над чем подумать.
Мою голову пронзает мысль, что возможно, на самом деле, существует не несколько Уорнеров, возможно, это все один. Противоречивый, сложный, неоднозначный, но единый в своей безудержности, своих стремлениях, желаниях, целях. Я вдруг вижу в нем человека, но он им не является. И я решаюсь нарушить тишину.
- Как тебе может быть все равно? Как тебе может быть не жаль солдат, когда они приходят, чтобы быть раненными мной? Покалеченными. Возможно, убитыми. Неужели ты ничего не чувствуешь?
Он молчит, и я уже не думаю, что он ответит. Видимо, он счел эти вопросы риторическими. Или не стоящими обсуждения. Не со мной. Его голос проскальзывает внезапно, кротко.
- Не жди от меня сентиментальных слов и душераздирающих признаний в том, что я страдаю в глубине души. Потому что это не так.
- Это неправильно. Это так неправильно.
- Почему я должен их жалеть? - Говорит он чуть более резко, поворачивая голову в мою сторону. - Они сами выбрали этот путь и знали, на что подписывались. Каждый из них мог остаться среди гражданского населения, работать на фабриках. Но они предпочли пойти в армию, чтобы получить что-то большее для себя.
- Да, это правда. Но все потому, что Восстановление отобрало у них все, и каждому приходится искать пути. Нет ничего плохого в том, чтобы пытаться выжить. Но они все еще люди. Они люди!
- Которые готовы убивать людей. - Говорит он зло.
- По твоему приказу.
- На твои тренировки они шли не по моему приказу. - Он качает головой, и я чувствую, насколько сильно он со мной не согласен.
- Это не одно и тоже...
- Правда? Знаешь, сколько человек хотели оказаться на месте тех несчастных, которых тебе так жаль?
Мне хочется сказать ему, что я знаю, и мне приходится прикусить язык. Он ни в коем случае не должен узнать, что Адам уже рассказал мне об этом. Он продолжает сам, когда я не отвечаю.
- Больше двухсот. И пришло бы больше, если бы мы не объявили, что добровольцы больше не нужны.
- Ты предложил им за это деньги.
- Да. У них был меркантильный интерес. Но знаешь что, это не единственная цель, которую они преследовали. Они также удовлетворяли свое любопытство. Эти солдаты достаточно глупы, чтобы видеть в чем-то подобном истинный интерес.
- Потому что никто не сказал им, на что я действительно способна. Конечно, им хотелось посмотреть на твое новое хваленое оружие.
- Поверь мне, я позаботился о том, чтобы они знали. Они знали, что ты можешь убить их, и все равно шли туда.
Воспоминания вновь разжигают во мне огонь. И я даже рада, что он заговорил об этом, потому что это столь нужное мне напоминание.
- Позаботился, используя Дженкинса?
- Отчасти да. Слухи быстро распространяются. То, что произошло с Дженкисом, видело лишь несколько солдат. Но стоило пройти чуть больше времени, и эта история распространилась как лесной пожар, обрастая все новыми, в том числе и выдуманными, подробностями.
- Поэтому ты не сразу представил меня солдатам?
- Это лишь одна из причин. Но да, мне нужно было, чтобы, когда ты появишься у них на глазах, они не только предполагали, а точно знали, с чем им предстоит иметь дело. Это может звучать ужасно, но это имеет свой смысл, разве нет?
Мне хочется возразить ему, начать спорить. Но теперь мне интересно о каких еще причинах он мне не сказал.
- Ты говоришь, что это одна из причин. А какие другие?
Уорнер смотрит на меня, словно немного удивленный. Кажется, он ждал, что я буду продолжать говорить о совсем другом. И, тем не менее, он отвечает.
- Прежде чем демонстрировать тебя всему штабу, нужно было убедиться, что ты действительно на что-то способна. - Я вспыхиваю и хочу немедленно ответить ему на это, но он не позволяет мне, говоря первым. - Это было одним из требований отца. Ему было важно знать, что ты не пустая трата времени. Это, конечно, эффектно, хвастаться оружием, которое не стреляет, но не эффективно. Как ты помнишь, угрозы, не подкреплённые действиями, ничего не стоят, и рано или поздно это станет очевидным.
- Что-то еще? - Спрашиваю я с обидой в голосе. Мне приходится внутренне согласиться с ним, но все же никому бы не понравилось, чтобы о нем говорили как о вещи.
- Нужно было убедиться, что ты не умрешь. - Я смотрю на него ошеломленно, пытаясь определить, как мне это понимать. Но Уорнер делает пояснения прежде, чем я успеваю начать задавать ему вопросы. - Ты была очень слаба, провела много месяцев в ужасных условиях. Сложно было сказать, в каком состоянии ты находишься. - Моя взгляд немного смягчается, и я немного расслабляюсь. - Ты выглядела неважно, я должен признать. В гроб краше кладут.
Мне не удается сдержать усмешку. И, возможно, впервые в жизни, я чувствую побуждение быть саркастичной, говоря о себе и своей внешности. Будто я на самом деле чего-то стою.
- Что ж, спасибо. Это мне очень льстит.
Он поворачивается ко мне с мягкой улыбкой на губах и уже знакомой мне теплотой в глазах.
- Ты все равно была очень красивой, ты знаешь. Даже в не лучшем своем состоянии.
Я чувствую, как жар поднимается по моей шее, перекидывается на лицо, будто я сижу перед открытым огнем. Мне приходится опустить взгляд, и я судорожно пытаюсь обнаружить в своей голове хотя бы какую-то возможность сменить тему.
- И все же то, что ты говоришь про солдат, это несправедливо. Да, им нужны деньги, и да, возможно, им было любопытно. Но это не оправдывает жестокости к ним. Скорее подчеркивает, что большую часть времени людей держат в суровых условиях и неведении.
Хотя я по-прежнему говорю с ним об ужасных вещах, мой голос больше не звучит грубо и напористо. Это гораздо больше похоже на беседу, чем на спор.
- Ммм, ну, это не единственные причины. Есть и кое-что посущественней. Гораздо более важное.
Я не верю, что ему на самом деле есть что сказать, а потом недоверчиво прищуриваю глаза. В моем голосе слышны нотки любопытства.
- И что же это?
- Это их достижение.
- Что ты несешь?
- Говорю тебе правду, как она есть. Это ведь настоящий шанс выделиться из толпы, приблизиться к главнокомандующему и его окружению, войти в число тех немногих, кому посчастливиться находиться в одной комнате с одной из самых загадочных и смертоносных особ. Они гордятся и хвастаются этим. Это их достижение. Поверь, они были бы рады получить ранение, чтобы придать себе большего веса. Если бы твои прикосновения оставляли раны и шрамы, они бы ходили по казармам и хвастались ими как наградами. Потому так бы они стали более значимыми, чем другие.
Мне вдруг становится не по себе. Даже если он говорит правду, я все равно в корне не согласна с ним. Людей не должны убивать и мучить только за то, что они хотят добиться большего в жизни. И все же эта правда слегка отрезвляет. Может они и жертвы, но уж такие ли невинные? Разве они не знали, во что ввязываются? Где та граница, которая отделяет отважных героев от безрассудных безумцев, страдальцев от мазохистов, заложников ситуации от подлецов, а пытающихся выжить от тщеславных. И существует ли она вообще?
- Мы живем в жестоком мире не без твоей вины. - Тихо говорю я Уорнеру.
- Вот именно, - глухо отвечает он, - мы живем в жестоком мире.
1 глава | предыдущая глава | следующая глава
