Георгий Адамович, размышляя о Толстом, отмечал в нём ту черту, которая вызывала у него внутреннее смущение и даже отторжение. Толстой видел лицемерие буквально во всём – каждый поступок, каждое слово казались ему пронизанными фальшью. Эта подозрительность, доходившая порой до маниакальности, становилась главным его художественным приёмом. Толстой настолько глубоко проникал в суть человеческой души, что обнажал её самые тёмные уголки, часто там, где их никто не замечал.
Адамович задавался вопросом: не было ли в этой настойчивости Толстого некоего автоматизма? Не повторял ли он слова о лжи и притворстве даже тогда, когда им не находилось реального подтверждения? Казалось, Толстой обладал гипнотической силой убеждения, заставлявшей других верить в его истину, однако сама эта сила иногда выглядела скорее проявлением подозрительности, нежели прозорливости.
Ещё более острым стал его конфликт с религией. Толстой отвергал всякую обрядность, считая её ненужным театром для Бога. Зачем Всевышнему какие-то внешние знаки, если к Нему можно обратиться напрямую, без посредников? Толстой не понимал, зачем Богу поклонение, фимиам, торжественные обряды, если даже он, человек, нередко чувствует отвращение к показным славословиям. В этом видении бога – простого, не нуждающегося в ритуалах – и заключалась основа его религиозных взглядов.
В лицемерии он готов был заподозрить и Бога, каким представила его церковь. Он отверг обрядность, ибо «зачем это Богу нужно?». Неужели, если Бог есть Бог, требуются Ему какие-то ухищрения, штучки, фокусы, неужели нельзя обращаться к Нему просто, как бы «с глазу на глаз», без проводников и посредников?
пишет Адамович
Адамовичу казалось, что такая честность Толстого, его требование прямоты и прозрачности, отодвигали людей от веры, разрушали их связь с Высшим. Толстовский Бог становился недостижимым и непостижимым, словно удалялся в мир, где ему не нужны были ни обряды, ни молитвы, ни искренние просьбы. Путь к правде, который Толстой считал единственно верным, привёл его к небытию, оставив в одиночестве без каких-либо духовных опор.
Адамович размышлял: не ошибся ли Толстой, бросив вызов не только цивилизации, но и самому мировому порядку, в котором доля условностей неизбежно присутствует? Может, обряды и догматы действительно имеют значение, как своеобразные символы веры, поддерживающие человеческую связь с Божественным? Но Толстой никогда бы не принял эту мысль, предпочитая оставаться в своём неудобном, но честном одиночестве.