Тысячу лет не писала такого текста. Со времен школы. Тогда все было просто — был на даче, читал, пел песни у костра, бегал с ракеткой за воланчиком, писал стихи и верил в светлое будущее. Вера.
Этим летом мы были на даче с дочкой, познавали этот мир — я училась смотреть ее глазами. Мы придумывали новые слова. Так образовалось слово — беседить. Что за зверь? А когда к тебе приходят друзья на беседку играть — беседить. Теперь оно прочно вошло в наш домовой лексикон.
Ещё мы с дочкой запускали впервые вместе змея. Она восторженно наматывала вокруг дома круги и изумлялась. В эти минуты я вспоминала свою первую встречу с воздушным змеем на Юкковских полях — мы бежали с дядей Витей и ребятами, пока уже не падали до изнеможения на сочную и ворсистую траву. Лежать на ней и смотреть на парящего змея — что может быть фантастичней? Наверно встреча со змеёй в лесу...Осторожно! Стой и не двигайся! Хорошо, что на мне резиновые сапоги.
Ещё нам удалось вырваться к двум памятникам.
Первый, который недавно поставили на Рощинском шоссе, Леониду Андрееву. Недалеко от его разрушенной виллы Ваммельсуу. Метров двадцать ты идёшь к скульптуре и ее сразу хочется обнять. И спереди, и сзади. Посередине торчит перо, раскрытая книга «Неоконченный роман» с правой стороны вещает строки автора, а с левой — имена его произведений. Ты идешь за ними. Хочется пройтись рукой по всем впадинкам букв, объять от А до Я. Дни нашей жизни. К звездам. Правила добра. Царь Голод. Постоять. Унестись за ветром и душой автора, которая точно тут пролетает. Рядом. Она дает силы — "Пришел на поклон, спасибо. Захочешь — напиши об этом месте, вдруг еще кто-то придет, поговорю с ним. Погутарим." Вернусь еще.
Второй памятник, который хотела навестить — Эдит Сёдергран, финско-шведской поэтессе, рожденной в Петербурге. Стоит на берегу Рощинского озера и под звон церковных колоколов говорит с нами о тоске разъятий, желании жить, тут рядом и памятник коту Тотти. На месте могилы Эдит, здесь покоится ее мятежный дух поэта и творца, под зычные крики младенцев и шум крыльев укрытых лучами уток и селезней, сосны-кормушки разговаривают с прохожими и шелестят своими игольчатыми лапками. Шурх-шурх. Шумят дубравы. Вот и мой гонщик на красном беговеле несется по древесной тропке наверх мимо парусного штиля, чтобы встретиться с карельским песчано-озерным зноем. А если сесть в машину времени и вернуться на сто лет назад? В Райволе на этом самом месте колосилось кладбище, а сейчас — парк имени Эдит Сёдергран.
— Мама, мама, пойдем за мороженым!
— А тебе какое ?
— Фисташковое…
И тут ты уносишься мыслями ещё в одно лето — на греческий остров, овеваемый четырьмя стихиями вулканического сердца… Ни-си-рос… были времена…роса...куда все делось? Но вкус фисташкового помнится до сих пор — оно как будто бы застыло на прозрачных губах, и ты боишься слизнуть последнюю каплю. Неужели всё?
— Мама, ты что зависла ? Я поехала! Вон папа идет со стаканчиками! Вафельными!
Такое оно лето — фисташковое на вкус, соленое и терпкое, с привкусом бронзы и гранита на зубиках нашей кудрявой раскидистой жизни… с беговелом на ямочках...
Мария Рачинская
6 октября 2024 года
