Одолел не без усилий над собой. Больно уж вещица мрачноватая и, как бы это поточнее выразиться, никуда не зовущая. Вымученная какая-то. Полностью отсутствует позитив.
Не знаю, знаком ли уважаемый автор с творческим наследием нашего Федора Михайловича. Но не отпускает ощущение, что пошел он, автор, по его, Федора Михайловича, стопам. Во всяком случае в этой конкретной повести.
Оно, конечно. Талантище вылезает из каждой строки. Но по сути – это актуализированная достоевщина, наша, родная, но умело приправленная французским перцем. Остро-сладким (бывает такой?) перцем растления, греха, извращения, лицемерия, затем мученичества, показного покаяния, ложного самобичевания, ложного же искупления и далее по кругу. Вернее, по спирали, то есть с усилением эффекта. Во все время чтения находишься под впечатлением, что этот человек-монолог, Жан-Батист Кламанс, постоянно лжет, и так наловчился в этом ремесле, что готов обманывать и самого себя.
Правда, Федор Михайлович, благодаря толще времени, отделяющей нас от его эпохи, воспринимается не столь чувствительно. А так все это у него уже было: и блестящая деятельность, и психические расстройства, и просто разврат, и разврат с грязнотцой, и одиночество, и душевный надрыв без видимых причин, и исповеди случайным слушателям, и смакование собственной низости, и всевозможные метания от плохого к очень плохому… Не слишком волноваться по этим поводам нам, читателям, помогает полуторавековой слой времени, наросший естественным путем поверх этого творчества.
А этот режет прямо по живому. Сангвиникам не понравится. И вообще, трудно представить целевую, как сейчас принято выражаться, аудиторию, которой предназначено сие душещипательное произведение. Впрочем, возможно, автора, как истинного гения, это и не волновало.
Вся немаленькая повесть, более ста страниц, представляет собой непрерывную исповедь с элементами автобиографии некоего замученного своим бытием, состоящим главным образом, по его же выражению, из блуда и чтения газет, адвоката. Некогда вполне успешного. «Да, мало кому жилось так просто, как мне, мне совсем не приходилось ломать себя, я принимал жизнь полностью такой, какой она было сверху донизу, со всей ее иронией, ее величием и ее рабством. …Право же, я жил полнокровной жизнью, с такой простотой и силой ощущая свое человеческое существо, что даже считал себя немножко сверхчеловеком. …Я гнался за удовольствиями, всегда находил их, никогда не чувствовал пресыщения… …Все скользило по поверхности моей души». Душа спала. Ничто не проникало глубже естественных потребностей и отправлений. Похоже на счастье, не правда ли?
Эта счастливая пора длилась довольно долго. Но «…музыка вдруг оборвалась и погасли огни. Празднество, на котором я был так счастлив, закончилось…»
Закончилось оно совершенно неожиданно и до такой степени решительно и безусловно, что он, не находя иного выхода, отказался от всего, что связывало его с прежней жизнью и удалился в подполье неизвестности и несуществования. В нашем случае в туманный, низменный, тусклый, но волшебный Амстердам. В тщетной надежде, что о нем где-то там наверху забудут и оставят в покое.
Удачная на мой взгляд творческая находка автора состоит вот в чем: вещественным признаком того, что наверху иссякло терпение наблюдать за его бессмысленной, лицемерной и нечистой жизнью (он-то был совершенно спокоен и уверен, что пребывает на светлой стороне мира, так как взяток не брал, помогал посильно нуждающимся, к тому же по натуре своей был вежлив, щедр и добр; ничто казалось бы не мешало радоваться жизни и собственному совершенству; правда, все его внешние, напоказ выставленные качества, имели весьма неприглядную изнанку), явился смех. Просто смех (наш адвокат сразу понял, что к чему, да и мудрено было не понять), негромкий, словно журчание воды, скорее приятный, чем зловещий, постепенно удаляющийся. И напоминающий о себе время от времени и именно в тот момент, когда нашему герою казалось, что его, основательно помучив, потыкав носом в его собственную мерзость, уже отпустили на вольные хлеб, оставив при нем лишь собственную его совесть для присмотра.
Самое жуткое состояло в том, что за исключением его самого этот смех никому не был слышен. Смех был предназначен ему персонально. Согласитесь, штука неприятная.
Оставалось одно: как-нибудь протянуть день, обрушивая для своего облегчения «на все живое и на мир бремя своего же собственного уродств, вечером найти собутыльника в портовом кабаке, готового слушать продолжение бесконечной исповеди в обмен на скромную выпивку, затем попробовать заснуть ночью». В качестве добровольного собеседника выступаем и мы, дорогие читатели. И даже не за выпивку.
Надо отдать должное автору – он мастер на меткие реплики, которые всегда остры и уместны. Эта привлекательная форма несколько примиряет с тусклым содержанием. Вот примеры.
«Если у человека нет характера, он должен выработать в себе хотя бы методичность». Замечание по поводу уничтожения фашистами семидесяти пяти тысяч евреев в Амстердаме.
«Раз мы не можем обходиться без рабов, не лучше ли называть их свободными людьми? Во-первых, из принципа, а во-вторых, чтобы не ожесточать рабов».
«Каждому человеку рабы нужны как воздух. Ведь приказывать так же необходимо, как дышать».
«Встречаются люди, которые по заповедям своей религии должны прощать, и действительно прощают обиды, но никогда их не забывают». Справедливо.
«С возрастом каждый приобретает тот облик, какого заслуживает». Великолепно!
«Человек никогда не бывает лицемером в своих удовольствиях». Не совсем согласен, но звучит эффектно. Лицемерие – обоюдоострое оружие, его можно направить и против себя.
«Иной раз яснее разберешься в человеке, который лжет, чем в том, кто говорит правду. Правда, как яркий свет, ослепляет. Ложь, наоборот, – легкий полумрак, выделяющий каждую деталь».
Есть и удивительно художественные места. Например, картина осеннего Парижа. Только масштаб этой картины удерживает меня от цитирования. Сами можете прочесть.
Да, эти реплики могут примирить нас с содержанием, но лишь отчасти. Слишком откровенно и изощренно, чтобы могло понравиться положительному читателю. Никакой леденец остроумия не может компенсировать горечь от этого мудреного блюда.
Если взять в целом, то редкостная тягомотина. Те же записки из подполья, только в несколько раз длиннее и гаже.
Как бы низко ни пал человек, он обязательно, покопавшись в себе, найдет способ опуститься пониже. Если не действием, так помышлением. На мой взгляд, это все, что нам нужно знать о «Падении».