Отчасти продолжу тему декабристов, начатую в предыдущем рассказе.
И даже начну обзор этого старинного московского некрополя с небольшой истории "по теме".
Как-то, лет 10 назад, я приехала прогуляться на Пятницкое и обнаружила на воротах табличку: если хотите заниматься на кладбище фотосъемкой, получайте разрешение у администрации. Ну, я, как человек приличный, двинулась в домик администрации. Там обнаружился юноша, который после моей просьбы о фотосъемке некоторое время собирал челюсть с пола, видимо с подобными запросами никто ранее не обращался. Начал кому-то звонить: вот пришла женщина, просит пофотографировать на кладбище "для себя". И так четко запомнилось из его диалога с кем-то там в трубке:
— Да я откуда знаю, что именно. Может, могилки декабристов.
После разговора по телефону юноша разрешил мне фотосъемку. А я-то знать не знала, что на Пятницком имеются захоронения декабристов. Пришлось искать)
Но давайте сначала немного об истории некрополя.
Это было одно из 9 "чумных" московских кладбищ, основанных после указа Екатерины II за Камер-Коллежским валом. На "Топографической карте окружности Москвы", изданной в 1823 году, рядом с Пятницким кладбищем отмечено Моровое кладбище. Судя по названию, это была скудельня для жертв многочисленных эпидемий (не только чумы, но и, например, холеры, которая тоже весьма часто посещала российские города). И, скорее всего, это кладбище появилось даже раньше Пятницкого. Сейчас на месте бывшего Морового кладбища находится Николаевский тупик.
По фильмам и литературе, и в конце концов по школьным урокам истории, мне когда-то казалось, что эпидемии чумы, выкашивающие целые государства в Европе, явление какое-то "не местное". Про не менее страшные эпидемии тут, в России, часто говорится вскользь, ну разве что вспоминается чумной бунт 1771 года, и то в этих рассказах больше деталей о том, как чернь громила столицу и как блистательный Орлов всё тут усмирял.
Когда в Москву пришла чума (в конце 1770 года), власти испугались и поначалу скрыли всё от Петербурга, а после и вовсе сбежали в загородные имения, бросив жителей на произвол судьбы. Молниеносному распространению заразы способствовало полное непонимание людей необходимости соблюдать какие-либо карантинные меры и боязнь больниц. Вдобавок, в начале эпидемии, продолжали соблюдаться традиции захоронений: покойников обмывали, целовали, сопровождали на церковные кладбища в присутствии всех родных и близких. Месяц, два, три... И люди уже не могли предавать близких положенному погребению, они сами еле волочили ноги, они бросали тела в покидаемых домах, оставляли на улицах или закапывали прямо рядом со своими домами. Итогом стал первый указ, от 24 марта 1771 года, который предписал хоронить умерших от чумы в специально отведенных местах, а остальных — при монастырях и церквях, отдаленных от центра.
Из рассказов очевидцев:
"В самом плачевном состоянии находилась в то время древняя российская столица! Опустевшие дома, трупы, по улицам валяющиеся; печальные жители, в виде бледных теней вдоль и поперек города, ища и не находя нигде себе спасения, бродившие; унылые звуки колоколов, отчаяние матерей, жалкие вопли невинных младенцев — вот несчастная картина того града, в коем незадолго перед тем раздавались радостные клики счастливых обитателей".
Тела начали "собирать". Еще одно свидетельство:
"Каждое утро фурманщики в масках и вощаных плащах длинными крючьями таскали трупы из выморочных домов, другие поднимали на улицах, клали в телегу и везли за город; у кого рука в колесе, у кого нога, у кого голова через край висит и безобразно мотается; человек по двадцати взваливали на телегу".
Вскоре фурманщики (как и полицейские) закончились, и пришлось привлекать для этой работы преступников и каторжников. Тем не менее, к сентябрю 1771 года, когда разразился чумной бунт (я писала о нём, рассказывая о судьбе архиепископа Амвросия), в Москве умирало до 900 человек в день!..
И вот уже после усмирения бунта, после введения строгого карантина и наведения порядка в Москве, был издан второй указ, от 17 ноября 1771 года, в принципе запрещающий хоронить на территории церквей и монастырей в черте города.
Но вернемся к истории Пятницкого кладбища. Хотя она в принципе достаточно проста: выделили территорию, через год построили деревянную церковь в честь Параскевы Пятницы. Тогда еще некрополь называли Крестовским, по названию расположенной неподалеку Крестовской заставы. В 1835 году освятили Троицкую церковь, выстроенную на месте первого деревянного строения в основном на деньги купца Ф. В. Свешникова. Архитектором стал Афанасий Григорьевич Григорьев, который создал церковь и на Ваганьковском (эти строения даже похожи). В новой церкви сохранили память о первом храме на территории, освятив в честь преподобной Параскевы один из приделов. В итоге и само кладбище стали называть Пятницким.
В 1915 году архитектор Николай Николаевич Благовещенский построил на кладбище вторую церковь, в честь Симеона Персидского. Деньги на постройку дал купец С.С. Зайцев в память о почившем отце, который был похоронен тут же. Обе церкви практически благополучно пережили советское время, хотя храм Симеона Персидского на долгие годы лишился крестов и колоколов, был превращен в склад инвентаря.
Изначально на Пятницком кладбище хоронили обычных людей, здесь не стоит рассчитывать увидеть пышные склепы и великолепные памятники. В XIX веке некрополь стал купеческим и зачернел аскетичными черными надгробиями-часовнями с краткими, подходящими для приличного эпитафиями.
В 1920-1930е гг. множество этих добротных надгробий было вывезено для использования в качестве строительного материала. Ходят слухи, что они, например, были использованы для укрепления фундамента знаменитого "Дома на набережной", первого элитного жилого комплекса столицы аккурат напротив Кремля, на другой стороне Москвы-реки.
Не берусь судить о достоверности этих сведений.
"Дом на набережной" вообще достоин отдельной истории, может когда-нибудь и напишу.
Так что в наши дни подавляющее большинство захоронений Пятницкого — это простые советские люди. Купеческие родовые участки "уплотнены" более поздними "подселенцами". Так странно осознавать, что люди жили в коммунальных квартирах, а потом их провожали в последний путь в новые коммуналки, теперь уже на кладбищах.
Часто на том или ином надгробии можно встретить перебитые имена, то есть надгробие было использовано вторично. Но это не особенность Пятницкого, подобное встречается на всех старых некрополях Москвы.
И всё же, не смотря на всё вышеизложенное, здесь хватает и значимых захоронений, и пищи для размышлений или исторических изысканий. Чего только стоит надгробие Верховского, о котором я писала в одном из первых рассказов после создания этого канала.
А иногда бывало, когда вроде и вывезли надгробие человека, ну знаете, бордюр где подправить очень важно. А потом и спохватились, что человек вроде как исторически значимый, и вовсе даже не классовый враг. Поэтому можно увидеть простенькие советские надгробия с дореволюционными датами. Как, например, надгробие Семёна Егоровича Раича (1792-1855). Вообще это кенотаф: могила была утеряна, и надгробие установили символически.
Настоящая фамилия Семёна Егоровича — Амфитеатров. Псевдоним, под которым он вошел в историю как выдающийся педагог, поэт и переводчик античной поэзии, был образован от места рождения — села Рай-Высокое Орловской губернии.
После окончания словесного отделения в Московском университете он много работал домашним учителем, в том числе и у Тютчева, а еще читал лекции по русской и латинской литературе в Благородном пансионе при Московском университете, где одним из слушателей был Лермонтов. Вообще, он много где преподавал, много издавался, организовал кружок — на котором собирались для обсуждения поэзии и чтения своих произведений такие люди, как В.Ф. Одоевский, М.А. Дмитриев, А.И. Писарев, А.Н. Муравьев, тот же подросший Ф.И. Тютчев и многие другие. Участвовал он и в других кружках, в то время появлявшихся как грибы после дождя. Но вот подпись "декабрист" на надгробии не совсем соответствует действительности, ибо "не был, не привлекался", хотя и общался во всех этих кружках с будущими участниками восстания.
Захоронение Раича находится на дальнем от входа 22-м участке. Там вообще, пожалуй, самое примечательное место некрополя: небольшая территория, огороженная оградкой, которую порой называют "кружком Грановского": доминантой этого участка является обелиск на могиле историка Тимофея Николаевича Грановского (1813-1855).
Грановский стал одним из самых известных и ярких деятелей России середины XIX века. Отучившись на родине, он продолжил образование в Европе, а после возвращения, с 1839 года, начал читать лекции в Московском университете по истории западноевропейского Средневековья, истории Древнего мира и Нового времени.
При этом он шепелявил, имел слабый голос. Но так мастерски выстраивал свои лекции, создавая из них целые художественные произведения, что послушать Грановского приходили не только студенты — приходила вся Москва. Как писал поэт Н.М. Языков в письме брату, в 1843 году: "Лекции профессора Грановского делают такого шуму в Москве! Преподает он мастерски… Публика слушает жадно… Бывало ли когда доселе, чтобы на балах девицы и дамы с кавалерами разговаривали о средней истории? Лет 15 тому назад они едва ли знали, что она есть на свете. А теперь это вошло в моду, вошел в моду и разговор по-русски. Факт тоже первой важности".
Когда Тимофей Николаевич скончался от инфаркта, его похороны стали самыми многочисленными на территории Пятницкого кладбища. Студенты на руках пронесли гроб 6 верст, от места отпевания. Тургенев так описывал этот день:
"Вчера были похороны Грановского. Не буду говорить вам, как сильно поразила меня его смерть. Потеря его принадлежит к числу общественных потерь и отзовется горьким недоумением и скорбью во многих сердцах по всей России. Похороны его были чем-то умилительным и глубоко знаменательным; они останутся событием в памяти каждого участвовавшего в них. Никогда не забуду я этого длинного шествия, этого гроба, тихо колыхавшегося на плечах студентов, этих обнаженных голов и молодых лиц, облагороженных выражением честной и искренней печали, этого невольного замедления многих между разбросанными могилами кладбища, даже тогда, когда уже все было кончено и последняя горсть земли упала на прах любимого учителя… Одни и те же ощущения наполняли всех, высказывались во всех устах, во всех взорах, всем хотелось продлить их в себе, и расходиться было жутко… Всякое общее чувство, даже скорбное, связуя людей, возвышает их. Каждый из пришедших на кладбище, к какому бы направлению ни принадлежал он, слишком хорошо знал, чего лишилась в Грановском русская жизнь и русская наука. Для душ молодых, еще не искушенных, не утомленных «плоской незначительностью» житейских дрязг, такие ощущения особенно благотворны; под наитием их сердце крепнет и семена будущих добрых дел и доблестных поступков зреют в нем… Дай бог, чтобы мы научились хотя эту пользу извлекать из наших утрат!"
Обелиск на могиле был поставлен на студенческие деньги, и до начала ХХ века здесь собирались молодые люди, студенты, в день 4 октября, вспоминая Тимофея Николаевича Грановского.
Рядом был похоронен Михаил Семенович Щепкин (1788-1863), который был весьма дружен с Грановским. Щепкин стал одним из основоположников русской актерской школы, отцом сценического реализма.
Интересно, что Михаил Семенович родился в семье крепостного, начинал играть в домашнем театре уже с 1800г., после перешел в профессиональный театр (с позволения хозяина, графа Г.С. Волкенштейна), и только в 1822 году (!) получил вольную. И то — не владельцы расчувствовались, а князь Репнин-Волконский увидел его талантливую игру и проявил инициативу на сбор денег, первым внеся 200 рублей. Хозяева требовали аж 10 000, и сумма была собрана года за три (Репнин-Волконский в конце докинул недостающие пару-тройку тысяч, которые Щепкин ему потом постепенно вернул). Деньги по тем временам были огромные. Для сравнения: корову можно было купить за 50 рублей, а мешок картошки — за 1 рубль.
С 1824 года Щепкин бессменно играл в московском Малом театре. Уникальным было то, как он вживался в каждую роль и раскрывал характер своих персонажей. Жаль, что в те времена еще не существовало видеосъемки.
Рядом находятся захоронения двух из четырех его сыновей (а еще у актера было 3 дочери): юриста, товарища председателя Московского окружного суда, Петра Михайловича Щепкина (1821-1877) и издателя (кстати, первое что он на пару с Солдатёнковым издал, были 2 тома сочинений Грановского), общественного деятеля Николая Михайловича Щепкина (1820-1886).
Там же расположено захоронение Александра Николаевича Афанасьева (1826-1871), историка и собирателя фольклора. Как раз на прошлой неделе наконец обзавелась трехтомником его самого известного и фундаментального труда — "Поэтические воззрения славян на природу".
Но нам всем больше знакомы другие его труды. Многолетняя работа в Московском главном архиве МИД подтолкнула Афанасьева к тому, чем он занимался всю свою жизнь: к поиску, исследованию, публикациям на исторические и фольклорные темы. Хотя изначально он заканчивал юридический факультет Московского университета.
Он исследовал, восстановил, дополнил и, наконец, издал то, что лежало невостребованным и пропавшим грузом, — русские народные сказки. Целых 600 (!) сказок были извлечены Александром Николаевичем на свет, причесаны и поведаны миру. Издавались они постепенно, с 1855 по 1863 год, восемью сборниками. Именно благодаря Афанасьеву и его кропотливой работе мы с раннего детства слушали сказки об Иване-дураке, Жар-птице, Бабе-Яге, Лешем, Василисе Премудрой, Кощее Бессмертном и многих, многих других.
Кроме того, он издал сборники "Русские народные легенды" и "Русские заветные сказки", написал десятки исследовательских статей и... Умер до обидного рано, всего в 45 лет, от чахотки.
Около кенотафа Раича находится еще одно установленное в советское время надгробие-кенотаф, еще одному "недоказанному" декабристу — Роману Васильевичу Любимову (1784-1838).
Участник войны 1812 года, Любимов после возвращения с полей сражений состоял в одном из тайных обществ, "Союзе благоденствия", а посему после декабрьских событий был арестован. Но в итоге, за недостаточностью улик, избежал наказания.
И еще два надгробия с краткими подписями "декабрист" находятся рядом, но уже за пределами этой огороженной территории. Николай Васильевич Басаргин (1799-1861) и Иван Дмитриевич Якушкин (1794-1857) были похоронены в одной ограде.
К моменту восстания Николай Васильевич Басаргин состоял старшим адъютантом Главного штаба 2-й армии в чине поручика, состоял в "Союзе благоденствия" и был единомышленником Пестеля. Однако в восстании никакого участия не принимал по личным причинам: в августа 1825 году она потерял скончавшуюся от простуды супругу и сильно скорбел. Столь сильно, что от нервного потрясения у Басаргина отнялись ноги. Тогда он уехал к брату, во Владимир, восстанавливаться. И просто пропустил декабрьские события.
Несмотря на это (и отрицание причастности к восстанию), Басаргин был арестован и осужден на 20 лет каторги, в 1827 году его сослали в Сибирь. В 1835 году Николая Васильевича освободили и разрешили сначала жить в городе Турчин, а после — в Кургане, в Омске. Окончательно был помилован только в 1856 году и смог вернуться в Центральную Россию, но до конца своих дней находился под полицейским надзором.
Иван Дмитриевич Якушкин был чуть старше, и потому успел повоевать в 1812 году, пройдя и мясорубку Бородинской битвы, и дорогами заграничных походов. Эти-то походы и повлияли на его убеждения: Якушкин осознал, сколь много проблем в тогдашнем общественном устройстве, называя первым из зол крепостничество, а еще и солдатскую службу в течение 25 лет, и взяточничество, и многое другое. В 1816 году, совместно с Муравьевыми, Муравьевыми-Апостолами и Трубецким, Якушкин основал первое декабристское общество — "Союз спасения". Во время восстания Якушкин был в Москве, но новому императору присягать не стал, а потому был осужден за участие в тайных обществах и мысли "о цареубийстве" еще в 1817м.
Изначально Ивана Дмитриевича приговорили к 20 годам каторжных работ, но почти сразу скосили срок до 15. И в 1827 году он в кандалах был направлен в Сибирь, в Читу, где в итоге собралось около 60 осужденных декабристов, а после — в Петровский завод. Интересно, что его супруга, Анастасия Васильевна, все эти годы добивалась высочайшего разрешения последовать за мужем, но из-за наличия двух малолетних детей так и не получила оного. И даже после смерти супруги оказались разлучены: скончавшись на 11 лет раньше мужа, Анастасия Васильевна Якушкина была похоронена в Новодевичьем монастыре (захоронение сохранилось до наших дней).
Иван Дмитриевич, узнав о смерти жены, открыл в 1846 году память о ней первую в Сибири школу для девочек (к тому времени его уже освободили и разрешили поселиться в Тобольской губернии, в городе Ялуторовск). Там он много преподавал, занимался ботаникой, географией, метеорологией. С 1854 года Якушкин сильно болел, и хотя в 1856 году всем ссыльным разрешили вернуться из Сибири, но в Москву его не пускали. Отсутствие нормального лечения в итоге Ивана Дмитриевича и добило.
Я решила разбить рассказ о Пятницком на две части: хотелось бы показать еще само кладбище, рассказать о еще нескольких людях. В общем, и так получилось слишком длинно. Закончу в следующий раз.
А потом мы переместимся в Иркутск, который я посетила в сентябре.
Там и продолжим о декабристах. Тем более что Якушкин какое-то время жил и в Иркутске, в доме своих друзей Трубецких.
Спасибо за внимание.