Да, кстати, что это вообще такое?
Подобные вопросы кажутся уж очень простыми – ведь все мы ещё со школы привыкли к таким оборотам, как «древнегреческий» или «древнекитайский» учёный. Надо сказать, что на русском языке они звучат вполне разумно, если слово «учёный» понимать в старорусском значении – в смысле, «знающий». Что же, никто и не ставит под сомнение огромные для своих времён знания Гераклита или Лао Цзы. Однако уже на английском языке то же самое прозвучало бы более странно: ведь пришлось бы их обоих именовать словом scientist, т.е. производным от science, которое, в свою очередь, возникло от латинского scientia («познание»). Т.е. «учёный» – это тот, кто профессионально занят «познанием».
Но ведь не он один познаёт мир! «Познающими» себя вполне могли бы назвать и философы, и художники, и математики. Да и жрецы либо священнослужители любой религии, наконец. Так есть ли между ними разница? Для нас эта разница более или менее очевидна. А древние и даже средневековые люди её не видели, принципиально не различая познания разных видов.
А главное, и сами «познающие» не считали себя связанными с каким-либо одним видом знания. …Теорему Пифагора помнят все. «Пифагор – великий древнегреческий математик». Но считал ли сам Пифагор себя математиком? Во всяком случае, он был также проповедником переселения душ. А ещё оставил множество туманных наставлений о том, как следует человеку вести себя в жизни. Странно звучат эти загадки: «Не разгребай огня ножом» (не провоцируй вспыльчивого человека острыми словами), «Через весы не шагай» (придерживайся во всём законов и меры) и т.п. А ещё категорически требовал от своих учеников, чтобы те ни в коем случае… не ели бобы (пифагоровскому поклонению бобам так и не нашлось внятного объяснения по сей день). Иными словами, на профессионального математика, каким мы его знаем уже лет 300-400, он мало походил – правильнее всего было бы называть Пифагора «мудрецом древности».
Общеизвестно и то, что гений итальянского Возрождения Леонардо да Винчи был не только художником, но и придумывал проекты небывалых машин, и с невероятной для своего времени точностью изображал внутреннее строение человеческого тела, и оставил свои знаменитые дневники, где касался самых разнообразных проблем своего времени – от естественных наук до музыки и военного дела. Т.е. опять-таки «мудрец». Огромными для своих эпох познаниями обладали некоторые монахи Средневековья. Но их сохранившиеся до наших дней трактаты так мало похожи на научные статьи! В них мы найдём сведения из естественных наук (иной раз достаточно фантастические) вперемешку с богословием и философией. Такие очевидные для нас вещи, как «научный метод», «критерий научности» или противопоставление разных взглядов по принципу «научно – не научно», были начисто неизвестны тем людям.
Отличий научного познания мира от всех иных можно найти множество. Вглядимся пристальнее в одно из них. В научную… скажем так – категоричность мышления. Т.е. для учёного Истина может быть всегда принципиально только одна. Тем он и отличается от всех других «познающих мир». В самом деле, разве же, например, стихи Есенина отменяют поэзию Пушкина? А Пушкин «отменил» Державина или, допустим, Шекспира? Сама постановка подобного вопроса была бы нелепа и смешна! Не только не отменяют, но наоборот – эти столь разные (и многие другие тоже) способы поэтической речи вместе делают человека глубже. А всякий ценитель стихов любит не одного какого-либо поэта, а именно многих сразу. И правда, как замечательно жить в мире, где одновременно звучат для нас голоса и Есенина, и Пушкина, и Державина, и Шекспира! Нечто похожее мы увидим и в философии: системы рассуждений, например, жившего 25 веков назад греческого философа Платона прекрасно сочетаются с теми, которые философы создали 5 веков, 2 века, несколько десятилетий назад… И с теми, которые возникнут в будущем, через несколько веков. Сказать, что тот же Платон «больше прав», чем, скажем, Гегель, никому не придёт в голову. …
Веками бушевали в Европе религиозные войны. Во имя религиозной истины принимали муки и смерть русские старообрядцы в XVII веке. Неразрешимые религиозные противоречия по сей день сталкивают во многих точках мира мусульман. Казалось бы – где же ещё Истина формулируется столь категорично, как в религиозных исканиях?!
Однако религии и их разные течения существуют на Земле совместно уже много веков. Какого-либо понятного каждому способа выявить «кто более прав» – русский старообрядец с его «двуперстием», или крестящийся тремя перстами «никонианин», или, быть может, мусульманин-шиит, попросту не существует. (Т.е. такого способа установления Истины, с которым были бы вынуждены согласиться и эти трое, и буддист, и католик… и атеист.) Равно как и не существует в этой области познания «общеобязательных» методов доказательства Истины. Для сравнения попробуйте-ка аргументированно «не согласиться» с тем, что сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы… Математика – вот царство точности и логики! Вот где ответы легко разделить на правильные и неправильные! Но с другой стороны, математик исходит из достаточно условной системы «правил игры» – аксиом. Параллельные прямые не пересекаются? Конечно же, нет… у Эвклида. Но это не мешает им пересекаться в других геометриях (например, у Лобачевского или у Минковского). Мы с вами знаем только трёхмерное пространство, в котором живём? Математик на это лишь пожмёт плечами – 4-мерное, 5-мерное… n-мерное пространства для него точно такая же реальность! Для этого достаточно договориться о новых аксиомах-правилах…
Лишь наука стоит особняком! В ней всегда были и сегодня есть спорящие друг с другом учёные и целые научные школы. Более того, подобные дискуссии жизненно необходимы для существования науки. Однако ни один из этих споров не длится вечно, но лишь только до тех пор, пока одна из сторон не получит неопровержимые доказательства своей правоты. Когда же решающий эксперимент поставлен и Истина установлена, то все те, кто раньше придерживался иных точек зрения, обязаны согласиться со своими вчерашними оппонентами. Позиция «а мы всё равно остаёмся при своих мнениях!» в науке полностью исключена. Ну а если даже после «решающего» эксперимента остаются возможности разных, противоречивых толкований полученных данных… значит, этот эксперимент решающим не был – нужно планировать новые! До тех пор, пока все «несогласные» не будут вынуждены признать правоту одной-единственной теории. Или вовсе покинуть науку, объявив себя, например, сектой… В науке нет и в принципе быть не может «священных идей», т.е. того, что ни при каких обстоятельствах не подлежит исследованию, пересмотру и уточнению.
Ну, была механика Ньютона кумиром людей своего времени – однако потом она становится лишь «частным случаем» современной механики Эйнштейна. Точно так же, если завтра кто-либо заявит, что человек произошёл не от обезьяны, а допустим, от дельфина (и предоставит этому неопровержимые доказательства!), нам волей-неволей придётся признать его правоту!
За подобную готовность в любой момент «стирать» старые знания и при появлении новой информации вписывать на их место новые, науке пришлось заплатить высокую цену. Этой ценой стало принципиальное безразличие науки к тому, что принято называть Добром и Злом. Учёный ищет лишь Истину. И, оставаясь в рамках науки, он должен быть безразличен к тому, кто и как пожелает воспользоваться открытыми им законами природы. (Разумеется, это не исключает того, что как человек учёный может ужаснуться, например, созданию на научной основе нового смертоносного оружия. Но это уже совсем другая тема. Научный интерес к атомному ядру или к изучению вирусов не зависит от результатов применения полученных знаний.) Все мы слыхали легенду о том, как Галилео Галилей разговаривал с кардиналами в Риме об астрономии. Обычно эту историю рассказывают в несколько упрощённом виде: мол, бесстрашный Галилей предложил кардиналам самим посмотреть в телескоп, дабы убедиться в его правоте. Но мракобесы-кардиналы отказались.
Однако этот эпизод известен и в немного другой трактовке. Когда Галилей предложил направить телескоп на небо, кардиналы ответили ему: «Добывать знания можно либо ради Добра, либо ради Зла. Для чего это делаешь ты?» – «Ни для чего – просто, ради самого знания», – ответил Галилей. Даже сегодня от такой откровенности Галилея и от стоящего за ней холода «бесцельного знания» у многих, наверное, пробегут мурашки по спине. Что уж говорить о более впечатлительных людях, живших на рубеже XVI и XVII веков! Однако можно условно считать, что именно в тот момент и родилась наука в привычном для нас значении этого слова. Т.е. такого способа познания мира, где на первом месте стоит беспристрастность и объективность исследователя. Его умение не только на небо, но и на всякий объект изучения смотреть как бы через стекло…
В этой связи можно задать парадоксальный вопрос – а является ли наукой История? По всем признакам это ведь вполне классическая наука. Где существуют строгие методы исследований и научная логика, где исключительно важны количественные (т.е. выраженные в числах) данные. Где от учёного требуются объективность и точность не меньшая, чем, например, в химии или в биологии. Всё так. Но есть одно отличие Истории от остальных наук – их главный принцип, Sine irа et studio («Без гнева и пристрастия»), применим в работе историка далеко не всегда. В самом деле, можно ли требовать от исследователя, изучающего, к примеру, трагическую гибель Хатыни, чтобы он толковал о своём предмете так же отстранённо, как палеонтолог будет рассказывать версии гибели динозавров?! Подобное требование не только неосуществимо, но и безнравственно. Хотя при этом, безусловно, от историка, как и от всякого другого исследователя, требуются научная честность и логическая строгость.
Новое, научное отношение к познанию породило и невиданный раньше способ исследования – эксперимент. Для нас он стал настолько неотъемлемым, главным инструментом научного исследования, что и представить трудно – неужели раньше люди экспериментов не ставили? Как ни странно – нет. Более того, сама идея экспериментальной науки была настолько невероятна для людей прошлого, что современник Галилея, английский философ Фрэнсис Бэкон, говорил: «Эксперимент – это допрос Природы под пыткой». Чтобы понять это, попробуем представить, что некто планирует в порядке эксперимента… поженить голубоглазого мужчину и зеленоглазую женщину, чтобы проверить, какого цвета будут глаза у их детей. Нас, считающих священной человеческую жизнь и любовь между мужчиной и женщиной, естественно, оскорбит сама мысль о подобном опыте. Но для людей, живших относительно недавно, такой же святыней был и весь мир в целом! А потому всякое вмешательство в него с целью «посмотреть, что получится», казалось им недопустимым кощунством.
Странными и подчас неуклюжими были первые шаги человека на принципиально новом для него пути экспериментального исследования. Один из первых в мире учёных-экспериментаторов, голландец Ян Баптиста ванн Гельмонт, живший в эпоху зарождения современной науки (т.е. всё на том же на рубеже XVI и XVII веков), задумал проверить: верно ли то, что мыши сами по себе зарождаются при контакте человеческого пота (носителя «жизненного начала») и пшеничных зёрен. Прикрыв горшок с зёрнами пропотевшей рубашкой, он стал терпеливо ждать. И вот – ровно на 21-й день (аккуратный Ван Гельмонт отметил это в лабораторном журнале) мыши «самозародились»!
Не будем торопиться с насмешками – Ван Гельмонт был исключительно талантливым и пытливым исследователем. Но являясь одним из первых учёных-экспериментаторов Земли, он ничего не знал о технике экспериментов, об обязательных контролях и т.д. (Современный учёный, желая воспроизвести опыт Ван Гельмонта, очевидно, поставил бы его так: (1) рубашка + зёрна в незапечатанном горшке; (2) то же самое, но в наглухо закрытом горшке; (3) только рубашка; и (4) только зёрна.) Некоторые другие опыты Ван Гельмонта были весьма успешны – именно он доказал, что растения получают «строительные материалы» не из почвы (как до того времени считали все), а из воздуха (про фотосинтез люди узнают ещё не скоро). Кроме того, Ван Гельмонт обогатил наши языки новым научным термином – словом «газ», которое он образовал от греческого «хаос».
Итак, возникшая в начале Нового Времени наука начала стремительно обзаводиться необходимыми ей инструментами исследования и вырабатывать новую «научную» логику, достаточно отличающуюся от всех иных способов думать, которые были известны человечеству раньше. Появились со временем критерии научности рассуждения или исследования. Авторитет науки, бывшей некогда лишь «служанкой богословия», стремительно рос. Одновременно возникли, естественно, многочисленные подделки «под науку». Специфическим научным языком бойко заговорили самые разные, зачастую далёкие от науки люди: политики, журналисты, домохозяйки и просто жулики. Одним словом, новорожденной науке предстояла бурная жизнь в обществе.
В наши дни научные термины и наукообразные доказательства чего угодно сыпятся на нас так часто, что современному человеку просто необходимо уметь отличать науку от не-науки и понимать, что такое «научность».
Михаил Шатурин