Существует мнение, согласно которому мистик — это тот, кто непосредственно переживает некий мистический опыт, транслируя его вовне или не транслируя. Тот, для кого этот опыт самоценен. Интересно, что Экхарт, несмотря на укрепившееся определение его как «мистика», нигде не утверждает, что имел какой-либо подобный опыт. Более того, его мистика (или «мистика») не замкнута на самой себе.
Интроспективная установка ей, безусловно, свойственна, однако она в философии рейнских мистиков фактически вела к формированию идеала монашества в миру, для которого практическая деятельность играла немалую роль. Монашество в миру было обращено к людям. Возможно, именно этой обращённости к людям — к обычным людям, людям заблуждающимся, людям без привилегий — так не хватало в позиции церкви того времени, которая не могла удовлетворить существующий у людей духовный запрос, что выражалось в росте близких к ереси движений мистического толка.
Иоганн Экхарт, будучи вольным или невольным вдохновителем многих этих движений, отнюдь не рассматривал достижение единения с Богом как во всех смыслах самоценное состояние. Это состояние для него было тесно связано с идеей социального служения, что особенно видно в проповедях 2 и 86, в которых мыслитель, в частности, толкует отрывок из Евангелия от Луки — «Пришёл Иисус в одно селение» — и рассуждает о словах «жена» и «дева», ставя первое понятие выше второго, поскольку жена способна к рождению плода, а не только к восприятию Бога как таковому. Экхарт трактует сюжет о Марте (Марфе) и Марии, противореча основной традиции толкования и идя в ней, вероятно, за Генрихом Гентским: он пишет о том, что именно трудящаяся Марта более тесно связана с Господом, чем Мария, находящаяся лишь на стадии созерцания. Говоря о так называемом экстатическом единении человека с Богом, он имеет в виду единство в совместном действии. Деятельно и стремление к отрешенности и unio, деятельно и изведение обретённого в этом опыте вовне, в социум.
Идеал отрешённости рейнской мистики — это не идеал монаха, наслаждающегося своим духовным опытом в уединении, наоборот, идеал жизни представляет из себя внутреннее духовное единение с Богом исключительно в сочетании с активной деятельностью в миру. Экхарт приводит пример двери на петлях: движение и неподвижность тут нераздельны, так, мирская деятельность не мешает внутренней отрешённости, наоборот, это внутреннее состояние — стержень психофизической организации человека. Этот идеал пытались реализовать и бегинальные сообщества, и сообщества братьев общинной жизни: члены общин ухаживали за больными, помогали нуждающимся, служили в хосписах, в меру своих возможностей занимались просвещением и активно участвовали в экономике средневекового общества, производстве товаров и торговле.
Этот идеал прослеживается и в проповедях Иоганна Таулера, в том числе в той самой, про нечистоты и духовный труд: крестьяне, следующие своему призванию, поступают лучше, чем духовные лица, пренебрегающие им. Именно этот отрывок упоминает Макс Вебер, когда пишет про начало формирования капиталистического духа из духа Реформации, которая, в свою очередь, связана с духом немецкой мистики. Для Вебера, подобные отрывки символизируют обеление идеи мирского труда, что далее приводит и к изменению отношения к прибыли от этого труда.
Татьяна Наволоцкая (т.н.)