ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА "ОСЕННИЙ СОНЕТ"
Замок, выстроенный прадедом Жоффруа мессиром Робером де Шарни на прибрежных скалах еще в царствование Людовика Святого и долгое время в одиночку хваставшийся новомодными тогда на Луаре архитектурными формами, оказался теперь, без малого сотню лет спустя, пожалуй, самым древним среди всех дворянских гнезд в округе.
Крепостная стена с двумя сторожевыми башнями, господский дом, больше похожий на дворец какого-нибудь восточного владыки, и окружающие его полукольцом хозяйственные пристройки - все это было выстроенo на деньги, полученные мессиром Робером в качестве выкупа за двух взятых им в плен в битве при Газе родственников султана Бейбарса. В этом сражении Шарни, проявив необыкновенное мужество и выдержку, спас от почти неизбежного уничтожения весь свой отряд, а после него вынужден был проявлять эти качества в еще большем объеме, спасая взятых им уже в самом конце битвы пленников от гнева сотоварищей, которые охотнее всего расправились бы с ними на месте. Но преуспев и в этом, Робер вернулся вскоре домой во Францию невообразимо богатым, заложил замок, а вместе с ним и фундамент новому рыцарскому роду, что все в округе знали, но немногие одобряли и если терпели, то только потому, что на хозяина и его наследников всегда падал отсвет сияния Людовика Святого, которому Шарни следовал в двух крестовых походах и с которым, в конце концов, разделил смерть праведника в песках Туниса.
Мессир Робер, привыкший быть впереди всех в любом сражении, оказался первым и здесь, на Луаре. Рыцари и бароны, родившиеся, как и он, на Сене, Сомме или Гаронне и повидавшие на своем веку и Иордан, и Нил, возвращались сюда на спокойную, широкую и величавую реку после потери последних своих владений в Палестине кто только с ранами, кто лишь с рассказами, но многие и с деньгами и строили, строили, строили, вгрызаясь в мягкий береговой песчаник, сводя на нет целые леса и дубравы и сами пуская корни на отвоеванных у реки и леса местах и давая побеги, которые, достигнув зрелости, тоже начинали строить, так что к моменту рождения Жоффруа его родовое гнездо называлось всеми вокруг не иначе, как Старый Замок.
Старше его был только начинающийся за примыкающей к замку деревней лес, изрядно прореженный за последнее время, a самой старой была река. Старающаяся по привычке держать себя независимо и своенравно и все еще грозящая противоположному от замка пологому берегу наводнениями, она, как и бывает с большинством стариков, внезапно одряхлела - чуть ли не на глазах Жоффруа - и теперь безнадежно проигрывала битву с отмелями, которые сумели нешироким пляжем вклиниться между ней и каменной террасой, служащей основанием замка. Прадед, стратег и строитель, вряд ли обрадовался бы этой полоске песка, увеличивавшей опасность нападения на замок со стороны реки, но для маленького Жоффруа она была благословением Божиим. Его родители обеспечивали ему все необходимое для нормального роста отпрыска знатной фамилии, но в остальном занимались больше интригами с соседями, чем им, бабушек и дедушек на этом свете он уже не застал, так что сказки ему рассказывала Луара и он платил ей тем же.
Из песка и камней, солнечных бликов на воде и секущих ее поверхность струй осенних дождей, плеска рыбы в камышах и криков гусей он создал себе свою Вселенную. Замку с родителями за его спиной в ней не было места, а главным богом его пантеона был прадед - мессир Робер.Единственным властелином в этой вселенной, но, с другой стороны, и единственным, кому предстояло нести в темный и невежественный пока мир святое слово правды о предке Робере - а мальчик был совершенно убежден в своей избранности для этого тернистого пути - был он, Жоффруа де Шарни: близких и постоянных друзей в соседних дворянских поместьях у него не было, а в семье он рос и вообще один - обе его сестры, много старше его, были давно замужем.
Жили они далеко от Луары: одна в Нормандии, другая, замужем за полунемцем-полубургундцем, где-то у Безансона, во Франш-Конте и приезжали в лучшем случае раз в год на Рождество или Пасху с выводками собственных детей, но все эти племянники и племянницы Жоффруа были еще слишком малы и ненадежны, чтобы стать уже теперь его учениками и последователями. Сами же сестры и их мужья, напротив, были слишком стары и упрямы для его откровений и могли, чего доброго, даже на смех его поднять, тем более, что и относились все они к мальчику достаточно прохладно.
Жоффруа, впрочем, не видел в этом ничего особенного - хотя бы уже потому, что и от родителей ему никогда не доставалось особенно много сердечности и любви. Свою долю ласки и тепла мальчик получал от камердинеров, слуг, кухарок - словом от всей всегда и искренне к его услугам многочисленной челяди замка, которая вся без единого исключения обожала молодого господина де Шарни. А уж с любовью к нему реки на этом свете и прадеда на том Жоффруа и вовсе никак не чувствовал себя ущемленным.
Его Ойкумена, включавшая поначалу лишь прибрежные скалы да отмели с зарослями тростника, постепенно в результате наступательных походов его фантазии расширилась и в пору юности включала уже оба берега Луары от королевского Орлеана до епископского Тура. Соответственно этому росло и оплеталось новыми сюжетными линиями евангелие от Жоффруа, повествующее о славных деяниях прадеда, так что в конце концов сам юноша уже не мог с точностью сказать, что он разобрал, читая по складам вместе с суровым настоятелем замковой церкви отцом Жозефом архивные записи, что рассказали ему старые арендаторы, отцы которых еще хорошо помнили мессира Робера, а что ему, сонному и обмякшему, нашептала набегающая берег речная волна. И то, и другое, и третье было для него одинаково реально и Жоффруа готов был вступить в бой с каждым, кто усомнился бы хоть в одной букве жизнеописания его предка.
В общем, по всему выходило, что прадед, один из младших сыновей в семье, не получил поместья, достаточного для ведения безбедной жизни, и был предназначен для духовной карьеры в аббатстве Клюни, где и воспитывался, готовясь к постригу, на деньги, вырученные от передачи монастырю его небольшого удела. И надо же было такому случиться, что буквально накануне посвящения в сан, когда ворота мирской жизни казались для Робера уже закрыты, остановились в монастыре для молитв и покаяний несколько рыцарей, возвращавшихся из Святой Земли.
Уже повзрослев, Жоффруа понял, что никаких разжигающих воображение разговоров между рыцарями и молодым послушником, скорее всего не было. Просто Робер ясно и наглядно увидел перед собой осознававшиеся им ранее лишь теоретически новые возможности, открывающие ему, почти лишенному теперь средств, дорогу к славе и богатству и так резко отличающиеся от сонно-сытого размеренного уклада монастырской жизни, к которому он, видимо, и раньше не чувствовал особой склонности. Да и настоятель аббатства, человек, безусловно, многоопытный и умный, явно понимал, что от порывистого Робера, имущественное положение которого стало к тому же совсем скромным, монастырю не следует ожидать выгод ни с какой стороны и почел за лучшее благословить его на ведущую в Святую Землю мирскую дорогу к вящей славе Господа и Девы Марии.
Так или иначе, юный Жоффруа одним усилием мысли в одно мгновенье перенес юного Робера в Палестину, не заставляя его смертельно скучать во время морского путешествия, а себя - отвечать на вопрос, каким образом удалось его прадеду собрать средства, причем средства очень немалые, на экипировку и переезд в Святую Землю. Молодого Жоффруа вовсе не интересовали тогда такие прозаические вопросы, как деньги, - невообразимо роскошный дар небес бескорыстному мечтателю, которому в этом Жоффруа средних лет всю жизнь завидовал. Да и в самом деле: куда веселее было воображать мессира прадеда не среди монахов, купцов или генуэзских моряков, а в окружении боевых товарищей на Востоке, где он и встретил свой двадцать первый, а, может быть, двадцатый день рождения.
Жоффруа было известно, что в Палестине молодой рыцарь стал близок к тамплиерам, однако формально в Орден принят не был. Отец Жозеф, по-прежнему продолжавший ревностно молиться о спасении души основателя замка, видел в этом знак особого расположения Божьего, в результате чего неопытный и неискушенный Робер был спасен от рокового шага. Мальчик, согласно кивавший священнику, втайне, однако, надеялся, что причиной этому было особое чувство независимости и собственного достоинства, которым он наделил своего предка, не признававшего над собой никакой власти кроме королевской и Божественной и не терпевшего между собой и ими никаких посредников - будь то герцоги, графы, аббат Клюни или магистр Ордена Храма.
Впрочем и Жоффруа вынужден был в душе соглашаться, что этот принцип выдерживался прадедом недостаточно последовательно и не слишком долго, потому что домой, во Францию, мессир Робер вернулся из Святой Земли уже женатым, а молодая госпожа де Шарни раз и навсегда заменила и заслонила в душе мужа любые авторитеты: в прошлом, настоящем и будущем - и в этом все, кто хоть что-нибудь знали или слышали о нем, были абсолютно единодушны.
Прабабка Жоффруа происходила из старинного византийского рода, имевшего не то скандинавские, не то русские корни. Хотя венчание молодых и состоялось честь по чести в епископской резиденции в Акконе, отец Жозеф утверждал, что невеста перешла перед этим из греческой веры в католическую только для вида и сурово порицал за это Робера, не проявившего, на его взгляд, должной твердости для возвращения своей жены в лоно апостольской церкви и обрекшего ее душу тем самым на вечные мучения - иначе зачем бы пристроил он к замковой церкви особый, теперь, правда, наглухо заложенный камнем придел, спланированный и украшенный фресками на византийский лад.
Больше того, священник был уверен, что хозяин замка и сам постоянно грешил, нарушая библейскую заповедь "Не сотвори себе кумира!", ибо почитал супругу так, как должно любить лишь святых угодников церкви и Деву Марию. И вообще единственное, что, по мнению отца Жозефа, связывало госпожу де Шарни с истинной верой было сохраненное на всю жизнь имя, данное ей во время происходившего перед свадьбой обрядом нового крещения, когда она из Ольги стала Оливией.
Но даже и священник, стараясь, как видно, принципиально сохранять преданность и уважение ко всем хозяевам замка: прошлым, настоящим и будущим, а, может быть, и из элементарного чувства справедливости - даже и он отдавал должное Оливии де Шарни, признавал, что она все же была достойной спутницей жизни своему мужу и господину, в горе и в радости находилась всегда рядом с ним и даже - отец Жозеф особо подчеркивал это - сопровождала его в обоих крестовых походах короля Людовика, как делала это за сотню лет до нее Элеонора Аквитанская, прабабка святого воителя. Последнее обстоятельство священник, в общем-то по своему любивший смышленого мальчика и, конечно же, знавший о его преклонении перед предком, подчеркивал особо, намекая, видимо, что и того в будущем ждет высокое предначертание в предстоянии интересов апостольской церкви. Больше того, однажды он рассказал Жоффруа историю святой Оливии, которая в десятом веке неутомимо проповедовала слово и дело христово и которую за это умертвили нечестивцы-мусульмане где-то в Тунисе. После этого, понизив голос, как будто его кто-то еще мог услышать кроме ученика, отец Жозеф признался, что видит в поразительном сходстве судеб обеих Оливий - ведь и госпожа де Шарни вместе с мужем тоже не вернулась живой из крестового похода Людовика Святого именно в Тунис - особый знак божественного расположения к ней, который, вполне возможно, был ей явлен для искупления ее религиозных заблуждений, и никаким другим образом он эту удивительную симметричность объяснить не берется.
Подобные рассуждения, на которые отец Жозеф был большой охотник и которые мог, казалось, вести бесконечно, то поднимая горящие святым огнем глаза вслед за указующим в небо перстом, то смиренно опуская их к покойно сложенным на животе рукам, в общем мало трогали Жоффруа. В его представлении боготворимый им предок за свои доблестные подвиги во славу Иисуса и Пречистой Девы безусловно стоял в одном ряду со Святым Дионисием, Бернаром Клервосским и Людовиком Святым и юноша сам готов был назвать любого усомнившегося в этом еретиком.
Семейные же отношения прадеда его поначалу не слишком интересовали, однако впоследствии, уже превращаясь из мальчика в юношу, он нашел, что оба имени его прабабки нравятся ему. "Ольга" звучало как-то по-колдовски, причем колдовство это было чужестранным: в нем слышался холод неведомого Севера, и синева прозрачного морозного неба, и легкий перезвон льдинок в тонком серебряном бокале с чудной гравировкой. "Оливия", напротив, казалось ему состоявшим из южного ветра, напоенного ароматами неведомых восточных пряностей, и шелеста пальм и кедров, окружающих храмы Святой Земли, однако в целом было более домашним и уютным. И лишь много позже, когда он узнал, что именины и Оливии и Ольги приходятся на один и тот же день, он понял, что оба эти имени суть одно и обозначают волшебное слово для входа в сказку, дописывать которую предстояло ему самому.
Долгое время Ольга-Оливия существовала для Жоффруа лишь как одно из многих второстепенных небесных тел в робероцентрической системе его мироздания, которое, попав в сферу действия главного светила, двигалось и освещалось только благодаря ему. Но к тому времени, когда родители впервые заговорили о необходимости его выгодной женитьбы, а он сам с удивлением и любопытством - как это они раньше не показывались ему на глаза? - стал заглядываться на девушек внутри и снаружи замка, он уже ясно понимал, что в этой вселенной было два равноценных тела притяжения: и прадед, и прабабка - и начал торопливо наверстывать упущенное, изучая и ее жизнь и заполняя неизбежные пробелы не менее реальными фантазиями.
Жоффруа точно знал, что за ней не было большого приданого - его мать, происходящая из богатейшего рода де Куси, несколько раз вскользь, но с определенным пренебрежением упоминала это. Ему, однако, казалось - да что там казалось, он ясно чувствовал: она принесла в брак нечто большее, чем земли, и золото, и знамена предков. Bсе эти звучные и звонкие знаки благополучия мессир Робер, хотя и ценил, но куда меньше других достоинств и добродетелей свое супруги - иначе он, когда-то чуть не ставший монахом, не строил бы для нее одной капеллу в замковой церкви, которая была весьма сомнительна с точки зрения монахов вполне состоявшихся. Мальчик же, который в своем преклонении перед прадедом, готов был иногда забывать о двух дополнительных разделявших их поколениях, верил в эти особые черты богатства своей прабабки априорно, доверяясь только разгоряченному собственными фантазиями сердцу и не нуждаясь ни в каких дополнительных подтверждениях и доказательствах, как если бы речь шла об ангелах небесных.
Так безоглядно могут верить лишь поэты - а Жоффруа, пусть и не отдавая себе в этом отчет, конечно же, был им, да дети - и он оставался, по сути, ребенком вплоть до того дня, когда, блестяще ответив отцу Жозефу урок из жизни Людовика Святого и щегольнув даже знанием вызубренных латинских изречений, до которых священник был большим охотником, он был милостиво и с благословением отпущен с миром. Отец Жозеф, слишком буквально понимавший библейское изречение "Кого люблю, с того и взыскую!", не очень-то часто был доволен своим учеником, и Жоффруа решил на радостях устроить себе настоящий праздник и разыграть на берегу одно из сражений, в которых его прадед выказал прославившие его на весь мир выдержку и бесстрашие.
В упоении предстоящей битвой он начисто забыл о скандалах с матерью по поводу разодранной одежды и теперь, пробираясь через вылезшие из земли страшными жилами перекрученные и пересыпанные теплыми от солнца иголками сосновые корни и заросли ежевики, острые, как стрелы сарацин, и тесно прижимаясь к зазубренным выступам известняка на ведущих вниз к реке узких карнизах утеса, он безжалостно трепал свою новую куртку, которая все больше и больше походила на боевой плащ его прадеда, весь, должно быть, в дырах и прорехах от мечей и копий мусульман.
Сарацинскую крепость, которая была сегодня обречена пасть к ногам мессира Робера де Шарни, Жоффруа уже давно сложил на песке из небольших камней, обломков лодок и выброшенных рекой на берег сучьев, осажденный гарнизон должны были представлять несколько десятков улиток в разноцветных скорлупках-доспехах, а на роль прадеда - разрушающего, карающего и милующего - он предполагал большого рака, которого, впрочем, еще предстояло выловить в большой промоине у подножия скалы, где они водились во множестве. Для вящего сходства с прадедом Жоффруа собирался даже отломанным куском известняка нацарапать на панцире рака большой белый крест, нимало не задумываясь о вопиющем святотатстве этой идеи. Теперь из всех достославных военных подвигов предка ему предстояло выбрать то, при котором рыцарственный характер прадеда проявлялся бы с особым блеском. Для полноты картины и совершенно не заботясь о каком бы то ни было историческом правдоподобии, Жоффруа собирался даже посадить в крепости под кусочком мелкоячеистой сети большущую стрекозу с замечательно огромными синими глазами, которая, таким образом, должна была символизировать плененную сарацинами и спасаемую теперь Робером де Шарни прекрасную и благородную даму - возможно, даже его прабабку Ольгу-Оливию.
- Аскалон, Дамиетта, Мансур, - лихорадочно шептал Жоффруа, как заклинания, места сражений, прополаскивая городами и датами свою изрядно запачканную никчемной латынью память.
Ласковый, безмятежный и бесконечно длинный июньский день лежал у его ног - день, освященный памятью его благородного предка и освещенный играющими на воде солнечными бликами и напоенный запахами сырого песка на берегу и спелой земляники в густой траве оврага позади замка. И вдруг Жоффруа почувствовал, что восторженное течение его мыслей почему-то замедлилось, словно на их пути встало какое-то странное препятствие - нечто, с одной стороны, хорошо ему знакомое и близкое, а с другой, - еще непонятное, неоформленное, невысказанное, просящееся наружу - да так сильно, что ему показалось даже, будто все вокруг слегка изменилось под этим напором. Это ощущение вовсе не было неприятным, но оно настолько захватило Жоффруа, что он, спрыгнув на прибрежный песок с последнего выступа утеса, даже помотал головой и огляделся, стараясь снова обрести уверенность и поддержку в окружающем его и знакомом до последнего камушка, до последней песчинки мире.
Придирчиво и недоверчиво - не злоумышляют ли они, упаси Бог, против него, своего верховного суверена, - оглядел он главных подданных своего королевства и по коротком размышлении нашел их выше всяких подозрений. Вот разве что полупрозрачная, почти совсем не ощущаемая утренняя дымка не рассеялась, как можно было ожидать, ближе к полудню, а напротив, стала заметнее, и солнце освещало теперь реку и пляж не лихорадочно-ярким, а слегка приглушенным и мягким светом. Да еще ветер, нервными неравномерными порывами налетавший откуда-то с противоположного берега, морщил слегка потемневшую речную гладь неожиданно сильно, так что вода мало-помалу подбиралась уже к самому подножию устроенной Жоффруа крепости. Последнее обстоятельство, впрочем, придававшее его сооружению дополнительное сходство с построенными в Святой Земле на берегу Средиземного моря твердынями, скорее обрадовало, чем обеспокоило, Жоффруа. Он с головой окунулся в подготовку генерального сражения, но довольно скоро понял, что с таким размахом задуманная и с таким нетерпением ожидаемая игра вовсе не приносит ему никакого удовольствия.
Жоффруа, обычно с такой легкостью и в мгновенье окa переносящийся в другие времена, пространства и жизнь и воспринимающий игру на берегу куда более ярко, чем повседневность дома, родителей и соседей, явно ощущал теперь искусственность всего происходящего. Все вокруг буквально валилось из рук и вдруг стало пресным, неинтересным и тяжело будничным. Он с какой-то отстраненностью ясно понял, что его фантазии больше не хватает, чтобы вдохнуть жизнь в мертвые предметы на речном берегу, что для этого нужно теперь другое, более сильное волшебство, которое чем-то связано с той заминкой в мыслях, испытанной им полчаса назад при спуске со скалы, с тем еще неосознанным и непонятным, что созревало внутри него, но еще не готово было вырваться наружу, чтобы снова сделать его мечты реальностью.
Набежавшая на берег особо прыткая волна подмыла один из песчаных бастионов крепости и тот грузно осел в воду, рак, во время битвы притворявшийся ленивым и неповоротливым, теперь проворно заковылял к реке и быстрo скрылся в уже сильно потемневшей воде, и в довершение всего резкий порыв все больше и больше свежеющего ветра раздул сетку и выпустил на волю благородную даму-стрекозу - мир, заботливо создаваемый Жоффруа, рушился у него на глазах, а он стоял рядом не в силах помочь ему, да, в общем-то, и не особо сожалел об этом, чувствуя, что теперь за его судьбу берутся уже другие, еще неведомые ему силы.
Песок у его ног потемнел - Жоффруа быстро взглянул наверх: обволакивавшая небо легкая кисея успела уже сгуститься в порядочную хмарь и заслонившее солнце облачко затенило кусочек берега, на котором он стоял. Восточный ветер, дувший уже непрерывно, поднял на реке достаточно крупную рябь, вода, казалось, прибывала на глазах и лизала берег у его ног, поглощая и унося с собой из никчемной и осиротевшей крепости все, что возможно. Заметно посвежело, но Жоффруа не торопился уходить домой, словно надеясь, что на него прямо сейчас, у реки, снизойдет какое-то вдохновение или озарение, которое придаст новый смысл всем его мечтам и фантазиям и укажет, как ему жить дальше со всем этим богатством. Он лишь запахнул поплотнее куртку и уселся в удобном углублении утеса, образовывавшем небольшую нишу с каменным карнизом сверху, которая была нагрета утренним солнцем и надежно защищена от ветра выступами скалы.
Жоффруа открыл эту нишу во время одной из своих самых первых самостоятельных вылазок на пляж. Он сразу же оценил ее по достоинству, расширил немного, очистил и аккуратно устилал сеном или еловыми лапами. Получилось удобное и сокрытое от любого глаза и сглаза убежище, в котором можно было уютно сидеть, свесив ноги вниз или поджав их под себя - в зависимости от настроения или погоды. Ниша находилась на высоте почти пяти футов от поверхности песка, так что из нее Жоффруа не только мог обозревать большую, чем с пляжа, часть реки, но и чувствовал себя при этом сидящим на троне в самом центре столицы своих владений. Отсюда он, не тревожимый никем и ничем, мог часами наблюдать за никогда не надоедавшей ему Луарой, общаться с ней, слушая ее расказы, делясь, в свою очередь, последними новостями и, конечно, совершенно не ощущая, как вслед за изменчивой рекой взрослеет и меняется он сам. Когда-то, еще до наступления и воцарения в его сердце эры прадда Робера - то есть, согласно его календарю, ужасно давно, он сосредоточенно и подолгу - пока не начинало рябить в воспаленных глазах - вглядывался со своего трона в реку, стараясь различить на ее поверхности фрагменты полей, холмов, замков и крепостей, отражавшихся в ней час или день назад, и будучи почему-то абсолютно уверен, что все эти картины, запечатлевшись в реке однажды, никак не могут исчезнуть бесследно, что они лишь разбились ветром и волнами на отдельные осколки и что надо только повнимательнее присмотреться, чтобы увидеть на поверхности воды кусочек шпиля Неверского собора или моста в Орлеане.
Сколько раз, обманутый играющими на воде бликами солнца, причудливой тенью облака или плывущими осенними листьями, подавался он вперед - вот, свершилось, поймал! - пока не понял, наконец, повзрослев, что картины прошлого, отразившись один раз во времени и Луаре, скрыты теперь от его глаз навсегда, а увидеть и оживить их вновь может только сердце. И когда потом он услышал несколько первых историй о своем прадеде, мессире Робере, и понял: это его герой и его мир, - тогда в его душе и стали мало-помалу отзываться образы прошедшего, которые вплоть до сегодняшнего дня верой и правдой сопровождали его все эти годы и которые теперь нежданно-негаданно растворились в бегущем перед ним, помутневшем и казавшемся бездонным, а потому и страшном потоке Луары и в текущей высоко в небе над ней и повторяющей ее движение реке из темно-серых, набухших дождем облаков.
Приближающаяся непогода, накинув на мир легкую влажную вуаль, смазала яркие краски июньского дня и сделала очертания предметов нерезкими и расплывчатыми. Деревенские постройки на противоположном берегу, обычно хорошо и со множеством деталей различимые, превратились в темные бесформенные пятна, а шпиль стоявшей на холме часовни уже едва можно было различить на фоне низких туч. Линия горизонта на востоке была иссечена тонкой косой штриховкой - дождь неумолимо приближался к пляжу, но Жоффруа не хотелось уходить домой и он продолжал сидеть и наблюдать со своего возвышения за готовящейся к ненастью рекой.
Слева, из-за вдающегося в реку обломка скалы выплыла огромная, полная листьев ветка, которая, покружившись немного в небольшом водовороте, двинулась дальше, относимая течением к середине потока. Бог знает, откуда приплывшая, ветка эта каких-нибудь два часа назад могла быть у Орлеана. "А теперь она здесь, - вяло подумал Жоффруа,- а еще через час с небольшим будет у Шинона, а дальше - Блуа, Тур, Нант, а еще через неделю или две, если не прибьет ее к берегу на крутой излучине, не источат вконец жучки и не пропитается она насквозь водой, вынесет ее в море и она, уже потерявшая все свои листья и сучья и забывшая, с какого дерева и где сорвали ее ветер или чьи-то руки, будет носиться там по прихоти волн и ветра, пока не достигнет водопада, с которого низвергаются в ужасающую пропасть без дна воды океана, и будет падать так вечно, до скончания мира, холодная и мертвая."
Мрачно растравливавшего себя все новыми и новыми подробностями Жоффруа стало в конце концов до слез жаль несчастную странницу. Но потом ему пришло на ум, что ведь и он сам так похож на нее и рано или поздно принужден будет падать и падать в бесконечной бездне времени - бесприютный, холодный, неприкаянный, забывший и ласковое солнце, и блестящую ленту реки, и свою жизнь, и жизнь прадеда - и так до самого Страшного Суда. Нарисованные при этом его воображением картины были настолько яркими, беспощадными и безнадежными, что Жоффруа не выдержал и от жалости к себе, позабыв и о бесстрашном герое-прадеде и о своем высоком предназначении миссионировать во славу предка, заревел в три ручья - благо, никто на свете не видел его в этот миг.
Как и большинство людей, Жоффруа совершенно не беспокоила невообразимая пустота, простиравшаяся от сотворения мира до его появления на свет, но другая, симметричная первой и расположенная в конце его земного пути, всегда ввергала его в состояние какого-то животного ужаса и паники, от которых хотелось выть и кататься по земле, не находя спасительного утешения ни в молитвах, ни в увещеваниях отца Жозефа. Но сейчас к его обычному состоянию при этом подмешивалось еще и наконец-то пришедшее к нему разочарование по поводу так бездарно и непонятно загубленной игры и он безутешно захлебывался слезами - последними слезами его детства, еще, конечно, не узнанными им.
Уже мало что соображая, машинально смотрел он опухшими от слез глазами на реку, как вдруг заметил, что ветка медленно движется теперь в противоположную сторону. Сначала Жоффруа подумал, что она, должно быть, угодила в очередной водоворотик и обречена теперь совершить несколько оборотов на месте, пока снова не вырвется из зоны его притяжения, но потом, утерев кое-как глаза и приглядевшись, он увидел за веткой две коричневые спинки бобров, которые совместными усилиями толкали ветку против течения обратно к берегу. Бобры поселились в устье крошечной речушки, впадавшей в Луару в паре сотен шагов от пляжа вверх по течению, еще позапрошлогодней весной. Никем кроме Жоффруа пока не замеченные, они запрудили речку, образовав недалеко от берега небольшое озерцо, излишек воды из которого сбегал вниз маленьким водопадом. Спрятавшись в корнях огромной сосны на краю утеса, у подножия которого футах в пятидесяти ниже находилось озерцо, мальчик часто наблюдал за своими соседями. Ему нравилось следить за деловитой суетой симпатичных зверьков, которые, казалось, ни минуты не сидели без дела: строили из сучьев хатки, наращивали и латали плотину или просто смешно чистили свои шкурки маленькими передними лапками.
В другое время зрелище слаженно и наперекор сильному течению отважно работающих бобров позабавил бы Жоффруа, но сегодня они натолкнули его на совсем другие мысли и он опять начал с горечью мусолить, что вот, мол, и долго после него будут жить да поживать здесь в округе бобровые колонии, да только его уже не будет рядом с ними. На его глаза снова навернулись слезы и он снова почувствовал себя так паршиво, что в эту минуту готов был, казалось, поменяться судьбой с любой птицей, любым зверем - да вот хотя бы с тем же бобром - лишь бы отделаться от этих жутких мыслей и провести в безмятежном покое всю жизнь - здесь, на берегах так любимой им Луары и, не замечая бега времени, измерять его лишь все новыми и новыми зимами, летами и веснами, а не какими-то глупыми закорючками на пергаменте или грифельной доске, которыми потчевал его отец Жозеф на уроках письма и счета.
И тут уже во второй раз за сегодняшний день он отчетливо ощутил странный толчок внутри себя, как будто некто, живущий в нем, просил легким звенящим голосом: "Услышь меня! Пойми меня! Впусти меня!" Спускаясь с утеса и весь в мыслях о сражении на берегу, Жоффруа отмахнулся от своего неведомого постояльца, но теперь дело обстояло по-другому, теперь он решил выслушать его и допросить хорошенько, спросив, может быть, и за загубленную игру. Оставаясь верным основным принципам военной науки, Жоффруа, однако, не бросился опрометчиво вперед, а сначала благоразумно отрядил в разведку свою память и стал осторожно, узелок за узелком разматывать изрядно перепутанный клубок своих сегодняшних ощущений. Оба раза он размышлял о беге времени и о датах событий Крестовых походов и героических свершений его прадеда. И оба раза его мысли перескакивали на уроки отца Жозефа. Сосредоточившись и почти перестав дышать, Жоффруа, у которого разом высохли слезы, представил себе свою комнату в замке, освещенную дробящимися в разноцветных стеклышках окна лучами низкого утреннего солнца, он сам, безуспешно пытающийся отвести глаза от образуемых ими на стене узоров, и священник с большой белой доской в руках, на которой углем написаны длинные ряды обозначающих года букв. Одна такая группа - MCCXLIV - жирно подчеркнута: это год битвы при Газе, то есть 1244. Отец Жозеф яростно, как и всегда, когда речь идет о тамплиерах, громит их тщеславие и жажду власти, которые ввергают войско франков в эту страшную катастрофу. Жоффруа слушает его в пол уха и даже похвала священника его прадеду, как раз в это время начавшему отдаляться от рыцарей храма и их магистра Арно де Перигора, остается где-то на втором плане его сознания. Что ему за дело до политических интриг в Палестине! Он считает, что отец Жозеф явно непрофессионально и недостаточно рассказывает о ратном подвиге мессира Робера в этом сражении и о других событиях года: женитьбе всего за несколько месяцев до битвы и возвращении домой во Францию с внезапным богатством - после.
Да-да, конечно: женитьба-сражение-возвращение, - завороженно повторил Жоффруа и и по трижды бухнувшему в унисон сердцу, от чего по всему телу разлилась волна легкого приятного тепла, понял, поверил, почувствовал - вот оно, вот, что сидело в нем все это время и требовало внимания. "Ух, ты! Вот это да - да как же это я раньше-то этого не замечал!"- Жоффруа чуть не подпрыгнул в своей нише, абсолютно забыв все свои недавние горестные мысли. Ну нет, теперь уж он не стал бы меняться судьбой ни с кем на свете - ни с животным, ни с человеком! Конечно, забрезжившая в нем идея могла оказаться и полной ерундой, но если нет, если только он прав - о, какой поворот могли получить теперь его игры в прадеда. Да что там игры, Бог с ними, с играми, ведь тогда большую часть жизни мессира Робера можно было бы рассматривать в совершенно другом свете!
Он вдруг вспомнил произнесенную однажды отцом Жозефом странным, неуверенным, вовсе не свойственным ему голосом, фразу о том, что в схожести судеб святой Оливии и прабабки Жоффруа он определенно усматривает перст и благоволение Божии - иначе, мол, невозможно объяснить все эти поразительные совпадения. Еще тогда Жоффруа показалось, что священник знает куда больше, чем говорит, а теперь он и вовсе был почти уверен: отец Жозеф, размышляя о жизни основателя замка, обратил внимание на то же, что и он сам, и был благодарен наставнику за неожиданную косвенную поддержку задним числом. И уж, конечно, был он сейчас благодарен отцу Жозефу за то, что тот, пусть и с грехом пополам, но научил его читать, писать и разбираться с числами - ведь забрезжившую идею Жоффруа надо было еще проверить как следует, а при всей возможной схожести в мыслях и речи не могло идти, чтобы идти к священнику со своими догадками. Да и вообще, нечего тянуть до дома, надо проверить все сейчас, пока его идея еще стучит в висках и жжет сердце, пока она не забылась опять, не растворилась в скучной ежедневности, не лопнула мыльным пузырем, лишь на мгновенье сверкнувшем на солнце.
Он огляделся. Hепогода стремительно приближалась к пляжу: облака сбились вместе и образовали огромные клубящиеся горы, одна из которых прямо над ним была поразительно похожа на трех сгорбленных старух. С минуты на минуту должен был начаться страшный ливень. "Ах, ерунда, ерунда! - прикрикнул на себя Жоффруа. - не растаю как-нибудь!" Он спрыгнул на песок и, набрав с дюжину небольших камней, начал выкладывать их один за другим в вертикальный ряд. Камушки обозначали теперь даты важнейших событий в Святой Земле и Крестовых походах, причем Жоффруа, высчитывая на пальцах временные промежутки между ними, старался раскладывать их так, дабы расстояния на песке примерно соотносились с этими интервалами в годах или месяцах. Сбегав еще раз к большой россыпи камней у подножья скалы, он набрал там еще десятка два светлых и темных и стал выкладывать еще одну колоннку из них, обозначая светлыми положительные, с его точки зрения, события в жизни прадеда, а темными - его поражения или неудачи. Постоянные упражнения памяти и фантазии в играх и на занятиях с отцом Жозефом сделали свое дело - все даты он знал назубок и останавливаться ему приходилось лишь затем, чтобы для верности сделать на песке рядом с камнями закорючки и завитушки, обозначавшие ту или иную битву или происшествие.
Погода была снисходительна к нему: дождь все еще не начинался, но даже если бы сейчас разразился всемирный потоп, Жоффруа и тогда прежде всего постарался бы запомнить расположение маячков своего каменного календаря. С каждым камнем росла у него уверенность в своей правоте, но он не позволял себе расслабиться и продолжал сосредоточенно припоминать события из жизни Робера де Шарни и высчитывать промежутки времени между ними. И лишь положив последний большой черный камень, он остановился, окинул взглядом всю свою необычную летопись и даже не испытал особого волнения, когда убедился, что догадка его, конечно же, верна. Конечно - потому что иначе и быть не могло, конечно - потому что он давным давно верил в нечто подобное, боготворя прадеда, а с недавних пор и прабабку. Просто сегодня, задетый за живое какой-то непонятной ему заминкой в мыслях, рожденной то ли странной комбинацией цифр и дат, то ли постоянными раздумьями о судьбе мессира Робера, он сумел, наконец, сформулировать и доказать свои до сих пор лишь интуитивные догадки и теперь на речном песке в странном, лишь ему одному понятном чередовании светлых и темных камней увидел то, что вполне мог бы назвать "приданое Ольги-Оливии".
Спроси сейчас у Жоффруа кто-нибудь о сути его находки, он вряд ли смог бы связно объяснить ее - слишком многое надо было видеть именно его глазами и слишком многое уметь читать сердцем, чтобы безоговорочно понять и принять то непреложное, что открылось ему: до встречи с Олъгой удачи и неудачи в жизни Робера де Шарни чередовались, как и у любого другого человека, подчиняясь непостижимому для простых смертных промыслу Божьему и, наоборот, вполне разумному и логичному развитию истории королевства Иерусалимского, а после - о, после судьба прадеда, казалось, вообще перестала зависеть от чего-либо внешнего. Все, за что бы он ни брался, приносило ему успех - как будто стоял рядом с ним некто, знавший совершенно точно, какие решения и в какой ситуации надо принимать, словно, он мог читать невидимые и для большинства людей еще не написанные страницы из книги будущего. И для Жоффруа было теперь абсолютно ясно, что этим человеком была именно молодая жена мессира Робера - ведь его поразительное восхождение от простого рыцаря в Палестине до легендарного героя и сподвижника Людовика Святого началось уже буквально через пару месяцев после свадьбы.
К счастью, рядом с Жоффруа не было сейчас никого, кто мог бы привести латинское изречение: "После этого - не значит: вследствие этого" и разъяснить его смысл. С другой стороны, мальчик, всегда следовавший своей особой логике, логике сердца, скорее всего и не понял бы скучного умника. И уж, конечно, не сумел бы Жоффруа ответить на вопрос, откуда у его прабабки взялись такие поразительные способности, не отдают ли они немного серой и достаточно ли божественного происхождения. Не сумел бы, ибо тогда в силу уже только своего возраста не понимал и не знал, что этот чудный дар мог существовать и проявляться только вместе с другим, которым, в свою очередь, обладал его прадед, - дара любить свою Оливию больше всего на свете, а подобный дар - всегда от Бога. Да, впрочем, Жоффруа и нe задавался теперь такими вопросами. Пользуясь небольшой заминкой наступающего ненастья, он мысленно прыгал от одной каменной вешки к другой, перебирая еще раз в памяти странички жизни мессира Робера и с удовольствием чувствуя, как неожиданно по-новому освещаются и объясняются теперь хорошо известные события.
Вот всего лишь через три месяца после свадьбы Робер де Шарни совершает первый, казалось бы, совершенно опрометчивый поступок и несмотря на свои распри с магистром Ордена тамплиеров ввязывается в бессмысленную военную операцию, которая заканчивается разгромом при Газе, но из этого сражения прадед выходит настоящим победителем, не только живым, невредимым и сохранившим своих людей, но и взяв в плен двух богатейших египетских принцев, которые затем приносят ему богатейший выкуп. После сражения он, сохранив своим пленникам жизнь, что уже само по себе было событием почти невероятным, он отступает не на север, как большинство уцелевших рыцарей, а к Аскалону, который совершенно неожиданно выдерживает осаду мусульман, и опять сохраняет жизнь и будущее богатство. А уже через год он, связавший, казалось бы, всю свою жизнь с Палестиной, неожиданно уплывает оттуда с женой на родину, избежав, таким образом, участия в начавшейся почти сразу же после этого междоусобице баронов Святой земли, которая, неожиданно вспыхнув во время относительного затишья, приводит в конце концов к окончательному краху всего государства крестоносцев.
Жоффруа было пока неясно, почему его прадед, родившийся в богатой Нормандии и имеющий там всех своих близких и родственников, решил строить свое родовое гнездо не там, а на Луаре, месте в то время довольно-таки глухом и мало обжитом, но он был теперь абсолютно уверен, что и тут не обошлось без влияния госпожи Оливии, которая, очевидно, смогла рассмотреть нечто, лежащее если не в самом близком, то в отдаленном будущем и говорившее именно в пользу Луары. Следующий камень тоже был светлый, хотя, по логике судьбы, он должен был бы оказаться совершенно темным: это через пять лет после возвращения во Францию Робер де Шарни отплыл в первый из крестовых походов короля Людовика. За ним последовала и Оливия, которая ради участия в этой экспедиции даже рассталась с детьми: четырехлетним Филиппом, будущим дедом Жоффруа, и совсем еще тогда крохотной Маргаритой, отослав их в Руан к родственникам мужа. Мать Жоффруа всегда неодобрительно отзывалась об этом ее поступке, находя, что Оливия и сама должна была последовать за детьми в Нормандию, если уж пребывание одной без мужа и его людей в замке, расположенном тогда еще довольно безлюдной и лесистой местности, представлялось ей опасным. Отец Жозеф, напротив, одобрял в данном случае госпожу де Шарни, отмечая ее достойное подражания религиозное рвение. Жоффруа, со своей стороны, теперь тоже был уверен, что знает истинную причину участия прабабки в Kрестовом походе, но, так или иначе, а в Египте она всегда была бок о бок со своим мужем и поход, оказавшийся для большинства рыцарей страшной катастрофой, превратился для мессира Робера в еще одну ступеньку наверх. Как всем хорошо было известно, он не щадил себя в сражениях и на маршах, но победить его не смогли ни мусульманские сабли и стрелы в страшной мясорубке на улочках Мансуры, ни гнилая вода бесчисленных нильских протоков во время ужасного отступления, которое он со своим отрядом прикрывал, ни зной, ни грязь, ни болезни, косившие крестоносцев, может быть, и не так быстро, но не менее верно, чем оружие сарацин. Бесстрашие и выдержка прадеда все поднимали и поднимали его наверх в глазах короля и став под конец египетского похода, его ближайшим советником, мессир Робер вел от имени своего сюзерена переговоры о возвращении взятых в плен крестоносцев, но не последовал за ним в Палестину, к очевидному удивлению многих, отказавшись, таким образом, от возможности еще более стремительного взлета наверх. Вместо этого, наняв за бешеные деньги первое же попавшееся генуэзское судно, он спешно отплыл вместе с женой на родину и успел, как раз вовремя, чтобы отстоять свой замок, осажденный богомерзкой бандой нечестивцев, попиравших все божеские и королевские законы.
Жоффруа поздних лет, вдоволь навидавшись на своем веку крови и смерти, быть может, объяснил бы это странное решение внезапным прозрением человека, который понял, что царствие небесное надо строить у себя дома для своей Оливии и своих детей, а не за тысячи и тысячи миль, основывая его на страданиях ни в чем не повинных людей, какой угодно конфессии. Но Жоффруа теперешний нашел теперь в этом еще одно подтверждение своих догадок о всезнающем и все предугадывающем прадеде, нашел и закрепил светлым камнем на песке, за которым последовали еще несколько, обозначающие возрастание богатства и количества детей под родным кровом.
Но вся эта блестящая безошибочность жизни Робера и Оливии после свадьбы разбивалась о самый последний камень - большой и черный, который обозначал их гибель во время нового Крестового похода короля. Из семейных преданий Жоффруа было известно, что прадед, как и многие другие ветераны войн на Востоке, не хотел принимать в нем участие. Цель похода - обращение в христианство тунисского эмира - казалась ему недостижимой фантазией, родившейся в результате умело пущенной кем-то в свет провокации, а средство - высадка в Тунисе в середине самого жаркого месяца года - вообще не подлежала серьезному обсуждению. Сам легендарный маршал Жуанвилль приезжал уговаривать мессира Робера, что еще немного раньше наполняло сердце мальчика особенной гордостью за прадеда, но сейчас успех миссии маршала, добившегося-таки согласия де Шарни на участие в походе, стал Жоффруа сoвершенно необъясним. Почему его прадед, уверенный в абсолютной бессмысленности этого, безусловно, богоугодного, но так бездарно спланированного похода, в конце концов, изменил свое мнение, почему Оливия, очевидно все знающая и все предвидящая, не только не предупредила мужа, но и сама отправилась вместе с ним? Жоффруа с горечью подумал, что уж прадед-то, во всяком случае, и на этот раз оказался прав в своих предчувствиях: половина французского войска полегла в песках Туниса, даже не начав боевых действий против мусульман, а вместе с ним тихо и невидимо закончили свой земной путь и Робер с Оливией, словно подошел к концу отмеренный им Богом запас везения и удачливости.
Сколько раз до сегодняшнего утра Жоффруа мысленно возвращался к известным ему немногим подробностям этого похода, сколько раз давал он в решающий момент спасительный совет своему прадеду, а то и королю Людовику и войско, отложив высадку в Тунисе на несколько месяцев или найдя в пустыне лишь ему, Жоффруа, одному известный оазис, побеждало и мусульман, и жару, и эпидемии и овеянное славой с прадедом во главе возвращалось на родину! Сколько раз плакал он, осознавая свое бессилие помочь мессиру Роберу в далеком прошлом, но теперь впору было плакать по другому поводу - теперь проклятый черный камень рушил всю только что осознанную и доказанную безупречность и непогрешимость прадеда и прабабки. Жоффруа вдруг подумал, что на их могиле нет, конечно же, и такого камня, не то что надлежащего такому герою надгробия. Да, собственно, и могилы-то никакой тоже нет - как будто Робер и Оливия растаяли там, далеко на юге, пустынным миражом, испарились, как крохотные капельки дождя, упавшие на раскаленные на солнце развалины сарацинской крепости. Ах, если бы дело хоть здесь обстояло иначе, если бы мог он, повзрослев и совершив достойные памяти предка подвиги, предпринять однажды паломничество на его могилу и рассказать ему, что он, Жоффруа, его наследник по прямой, нигде и никогда не посрамил памяти предка!
Он оглянулся по сторонам, словно ища поддержки у реки и прибрежного утеса, и поразился незамеченной им за своими раздумьями внезапной переменой погоды. Ветер, непрерывно усиливавшийся все утро, теперь совершенно стих и словно унес с собой все звуки: полоска песка со скалой были окутаны сейчас поразительной тишиной, не нарушаемой ни криком птиц, ни плеском волны, ни шуршанием песчинок под ногами. Воздух, еще недавно прохладный и влажный, стал теплым, раздражающе сухим и почти царапающим кожу и был напоен какими-то странными нездешними ароматами, совершенно Жоффруа незнакомыми. Тучи обложили небо до самого горизонта страшными черными сугробами, но прямо у него над головой разошлись и там, где еще с полчаса назад явно вырисовывались силуэты трех сгорбленных старух, образовался просвет в виде овала, через который виднелось ослепительно голубое небо с легким маленьким сероватым облачком посередине. Этот кусочек голубого неба был так поразительно похож на гигантский глаз с облачком-зрачком, наблюдающий за ним с невообразимой высоты, что Жоффруа даже пробрала дрожь. Ему вдруг представилось, будто на целом свете нет больше никого и ничего кроме этой крохотной полоски песка на берегу невообразимо огромной, не имеющей ни начала ни конца реки, а он не то избран, не то обречен защищать этот клочок суши от каких-то неведомых сил, наблюдающих за ним, защищать вечно, не надеясь ни на чью помощь.
Вот так, должно быть, стоял когда-то, готовясь к сражению, и сам мессир Робер де Шарни на берегу Генисарретского озера, Нила или Средиземного моря, но бок о бок с ним всегда были товарищи, а в последние годы и жена. Ах, если бы рядом с ним находился бы сейчас его благородный прадед - вдвоем они сумели бы защитить свой мир от любого врага! Или если бы он мог попросить совета у своей прабабушки - она всегда смогла бы предостеречь его от ошибок в этой вечной битве!
На песок упали первые тяжелые капли дождя, оставляя после себя крупные, необыкновенно тяжелые кратеры. Из-за Луары послышались тяжелые раскаты грома и Жоффруа уже не понимал, гремит ли это за рекой на самом деле или ревут боевые трубы, призывая его на смертельный поединок с неведомым и невидимым врагом. Но и то и другое, десятки и десятки раз им до сих пор слышанное или представляемое и, казалось бы, знакомое и привычное, навевало сейчас на Жоффруа такой дикий ужас, что он вновь почувствовал себя бесприютным, беззащитным и безнадежно затерянным на своем крохотном островке среди бесчисленных, переплетающихся друг с другом рек и времен. О битвах он уже и не думал, а больше всего на свете хотелось ему теперь прижаться к прабабушке Оливии, уткнуться головой в ее платье, зажмуриться и ощутить на голове ее ласковые руки, защищающие его от беды, и сглаза, и боли, и любого грома на этом свете или на том, как защищали они когда-то его прадеда. И тогда где-то совсем рядом с собой он услышал спокойный и негромкий женский голос, который, однако, тут же заставил умолкнуть такой страшный, рвущий пополам небо и жизнь гром:
- Все хорошо, родной! Ничего не бойся! Я всегда буду с тобой!
