На пороге торчал Воронцов. Как обычно с недовольной физиономией. Легок на помине!
Гордеева пропустила парня в квартиру, машинально опустив плечико футболки.
— Желать тебе доброго утра не имеет смысла? — ехидно прошелестела, складывая руки на груди и подперев стену плечом. — Какими судьбами? Сегодня ж не твой день.
— У тебя с памятью проблемы? — оскалился Алексей. — Сегодня запись к невропатологу. Гоша готов? — перевел внимание в комнату, где в дверном проеме показалась светлая макушка. Воронцов улыбнулся. Гоша выглядел одуванчиком. Прилив нежности щёлкнул Воронцова по носу. — Здорова, приятель! — сел на корточки, когда увидел, как мальчонка бросился к нему в руки. Прижался и обхватил шею отца, укладывая белобрысую головку на плечо.
Леша погладил ребёнка по спинке.
— А! Точно! — заметалась Кристина. Она действительно забыла об этом приеме. Просто не до этого было… Курсы… Они отнимали много сил и времени. — Я с вами не поеду. У меня дела, — вздернула подбородок и скрестила ноги в лодыжках.
— А тебя никто и не приглашал, — Воронцов вскинул голову и посмотрел на девушку. — Готов? — вернул внимание Гоше, замечая, как на предплечье ребенка пестрели несколько маленьких синяка. — Это что? — вновь обратился к Кристине, повернув мальчика к ней и указывая на синие пятна.
— Эээ… это он ударился. Правда, Гоша? Бежал из кухни в спальню и вписался в косяк, — деланно улыбнулась.
Воронцов недоверчиво оглядел детскую ручку.
— Гош, ты ударился? — смотря в глаза, уточнил Воронцов.
Мальчик закивал быстро-быстро.
— Воронцов, ну ты и свинья! Я что, тебе врать буду? — возмутилась Кристина. — Он еще не ел, — схватив ребёнка за руку, повела в кухню, на ходу оповещая, — можешь подождать в комнате. Сейчас покормлю нашего сына и можете ехать.
***
«Просто у нее рука тяжелая, а не потому что у тебя худая задница», — убедила себя Полина, ковыляя из процедурного по второму этажу. Ногу свело, отдаваясь болью в бедре. Макеева плелась нарочито медленно, потирая уколенное заднее место, словно игла попала не в ягодицу, а в тазобедренную кость. Задребезжал телефон.
Сунув кипу бумаг подмышку, на ходу зарылась в сумке, отдавая все своё внимание поиску девайса.
— Черт, — прошипела девушка, ругаясь на вечную бездну, в которой по обыкновению пропадало всё, что было срочно необходимо.
Нащупав настойчиво вызывающий телефон, Полина посмотрела на имя звонящего. Роберт.
— Алло. Привет, — зажала телефон между плечом и ухом, пытаясь забрать у подмышки бумаги и сунуть их в сумку.
— Привет. Ты где? — в голосе Гризманна вибрировало раздражение, которое моментально передалось Макеевой. Всегда сдержанный Роберт звучал нервозно и непривычно.
Завернув за поворот, Полина судорожно рванула бумаги, чувствуя, как рассинхрон ее действий тормозит невыспавшийся мозг, теряющий понимание на что реагировать оперативнее: на выпадающий телефон с одной стороны или же ворох медицинской макулатуры с другой. Кажется, выбор очевиден. Успев поймать обеими руками трубку, Полина увидела, как белые бумажные листья рассыпаются по глянцевой плитке клиники.
Шумно выдохнув и ощутив подобие облегчения, девушка посмотрела на припорошенные бумагами ноги.
— Что случилось, Поль? — насторожился Роберт, услышав в трубке копошение и тяжёлое дыхание девушки.
— Роберт, мне сейчас не удобно разговаривать, — стараясь не обидеть парня, удрученно произнесла Полина, не представляя, как сможет нагнуться, чтобы собрать документы, потому что ногу в бедре тянуло нещадно.
— Где ты? — настойчиво переспросил Гризманн.
— В клинике «Мать и… — замерла, не договорив.
Маленькое светлое чудо с кудрявым бардаком на голове уселось прямо перед ней на корточки, собирая в крохотные ладошки рассыпанные листочки.
— Поля, — окликнул в трубке Роберт, — я не понял. Повтори.
— А? — спросила рассеяно, глядя на то, как ответственно ребенок подбирал бумаги и складывал в тонкую стопку. — «Мать и дитя», — заторможенно проговорила, теряясь в голубизне детских глаз, когда малыш поднял курчавую головку и посмотрел на Полину.
— Я подъеду.
Но последние слова Гризманна прозвучали настолько далеко от Полины, что, ничего не ответив, Макеева нажала отбой и опустилась на корточки тоже. Теперь их глаза рассматривали друг друга заинтересованно.
Маленькая ладошка, в которой были зажаты несколько листочков, взлетела, и мальчик протянул Полине бумаги.
— Спасибо, — проскрипела, ощущая, как судорога от бедра прошлась по всему телу. — Как тебя зовут? — рука девушки машинально потянулась к волосам ребенка, которые непременно захотелось потрогать. Слишком их мягкость была знакома.
— Георгий, — прохрипел голос над головой, принуждая девушку замереть с вытянутой в воздухе рукой, а затем резко схватиться за ремешок сумки. — Его зовут Георгий.
Полина моргнула пару раз заторможенно. Не поднимая головы, смотрела на ребенка, перебирая в голове причины, по которым следовало бы проигнорировать голос, который лишил её в данную секунду возможности двигаться. Надеясь, что призрак прошлого улетучится туда, откуда неожиданно появился, Макеева с внутренними стонами приказывала заткнуться оголтелому сердцебиению, потому что этот голос не должен никак на нее влиять. Не должен, мать его! Это давно не про них.
Мальчик продолжал складывать бумажки в аккуратную упорядоченную стопку, исподлобья поглядывая на незнакомку.
— Давайте-ка я вам помогу, — его глаза оказались на уровне её, а косоглазием из них никто не страдал, чтобы их взгляды не встретились, а прошли по касательной траектории. — Привет, — улыбнулся Леша. Точнее глаза улыбнулись, потом что его приоткрытые губы застыли в немом, аналогичном её, вопросе: «Как?».
Как, твою мать, такое возможно?
— Привет, — стараясь держаться уверенно и равнодушно, Полина поздоровалась и опустила лицо, сгребая бумажки, черт бы их побрал! Две руки: одна детская, маленькая, белая-белая и очень тоненькая, а другая крупная, мужская, жилистая, с выступающими венами и еле заметными светлыми волосками, подавали девушке её документы. Она следила за их слаженными движениями, ощущая, как разгоняется пульс, и усердно цеплялась за настоящее, потому что запах его парфюма и знакомый разворот плеч уверенно тащили в прошлое.
— Гоша, — Воронцов окликнул ребёнка. Мальчик повернул к отцу голову, внимательно слушая, — познакомься! Эту прекрасную девушку зовут Полина, — ребенок бросил кроткий вороватый взгляд на незнакомку и стеснённо уткнулся в отцовское плечо, смущенно поджав губки. Полину подкинуло.
О, черт!
Он что с ума сошёл?
Нет, нет, нет!
Вот этого не надо, пожалуйста. Всех этих знакомств и подобное. Знакомить её с причиной их расставания? Да это, черт возьми, бессердечно! Гул пульсирующей крови в ушах оглушал.
«Зачем она спросила, как зовут этого ребёнка? — ругала себя Полина. — Зачем ей знать имя тому, что разрушило ее жизнь?». Не нужно прошлое и настоящее ставить лицом к лицу! Это опасно!
Вскинула на Воронцова глаза, в которых бушевала разрушающая стихия. Она не будет проявлять дружелюбия и радушия, если он именно этого добивается. Нет, черт возьми. Она будет такой, какая есть, и чего он заслуживает. Если вчера Полина сказала ему, что прощает, это не означает, что можно топтать ее гордость.
Полина сжала губы в тонкую линию. Из ее аккуратного носика валил дым и, если бы можно было взглядом убить, Воронцов сейчас точно горел бы в адовом котле.
Алексей уверенно принимал на себе огненные копья, летящие от девушки, а затем неожиданно… улыбнулся… Просто лицо Полины… оно было таким… грозным, словно маленькая свирепая тучка, угрожающе нависшая над городом, пугала своей темнотой, когда внутри оставалась абсолютно безобидной. Воронцову нравилось, когда Полина злилась. Тогда, четыре года назад это возбуждало его не меньше наивных попыток соблазнения, сейчас же… Кажется, с тех пор ничего не изменилось.
Полина опешила.
О, нет.
Да что за наглость? Эта улыбка… выглядящая так по-мальчишески озорно и беспечно… Это запрещено! Запрещено, твою мать!
Какого черта он творит?
— Воронцовы? — возник над их головами женский голос, сбивающий оцепенение. Три макушки взметнули вверх. Над ними возвышалась женщина в белом халате очень приятной, располагающей внешности. — Воронцовы? — уточнила еще раз, замечая, как три пары глаз смотрят на нее не моргая.
Алексей коротко кивнул.
Воронцовы… Это прозвучало болезненно офигенно. И так правильно. Словно мёд в уши. И на мгновение… только на мгновение можно было бы поверить, представить… что так оно могло быть. Могло бы быть… И должно было бы быть. Без гребанного сослагательного наклонения. И это так страшно — когда прошлым становятся те, кто должен был стать будущим. — Пойдемте. Ваше время, — женщина кивнула на дверь, табличка на которой сообщила, что внутри принимает невропатолог.
Полина вырвала последний лист из рук Воронцова и вскочила, выпрямляясь.
Они что, сегодня все обалдели?
Сжав бумаги, рванула вперед, но была жестко остановлена:
— Полина, — бывший муж сжал предплечье, отчего девушку ударило холодом, — не убегай. Давай поговорим? — смотрел настырно, прожигая роговицу её глаз своим настойчивым проникновенным взглядом.
— Не надо, Леш, — мотнула головой, глядя на руку, где покоились его пальцы. Воронцов тут же разжал, выполняя зрительное требование. — Счастливо, — хладнокровно.
Вцепившись в ремешок сумки и забив на боль в ягодице, поспешила прямо по коридору. Она снова чувствовала, как горела ее спина. Он смотрел. Остро. Пронзительно. Оставляя ожоги на коже.
Не бежать. Только не бежать! Не показывать, насколько ей неравнодушно. Цивилизованно.
Нужно цивилизованно уносить ноги.
Вот и всё. Это просто.
А он вновь стоял и смотрел. Ей вслед. И вновь давал ей возможность уйти. Как обещал. В последний их разговор он обещал, что не будет давить, держать и удерживать. И он, черт возьми, верен словам. Верен! В отличии от нее! В отличии от самой себя, потому что как бы она не старалась, но она не простила! Обида душила. Обида от предательства душила и стягивала запястья колючей проволокой! Камнем в груди стояла: неподъёмным и несдвигаемым. И можно врать себе сколько угодно, что легче стало, свободнее, а ни черта… ни черта, когда вот он — ребенок, как две капли воды похожий на него. Принятый, признанный… Живой!
А она все эти годы словно неживая. С болью, с дурными мыслями, с падшими мольбами о том, чтобы он … не родился… И страшно стало Полине. Тошно… Вспомнила, как в агонии после развода грех на душу брала… плакала и надеялась… Миллион раз прокручивала в голове сюжет — что было бы, если бы не было беременности или ребенок всё-таки оказался не его?
«Он бы пришел, и ты простила?»
Простила.
А потом мучилась. Сама бы себя изнутри разъедала, потому что как себя не убеждай, а в постели или за столом с ними всегда будет находиться тень третьего. Фантомно присутствовать… и припоминать.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Анна Белинская