— Улыбнись, Воронцова, а то на улице слишком темно!
Обещал смущать!
— Ну, Зефирка, как? — Воронцов повернулся к девушке, демонстрируя новые солнцезащитные очки, которые выбирали друг другу.
— Леш, у тебя такой овал лица, что на тебе все очки сидят хорошо, — снисходительно махнула рукой Полина и посмотрела на себя в круглое небольшое зеркало, в отражении которого ее очки сидели на девушке значительно скромнее.
— Ты сидишь на моем лице лучше, — прошептал на ухо, заставляя девушку покрыться багровой краской и смущенно опустить глаза в пол. В тот момент ей казалось, что весь торговый центр слышал Воронцова.
Обещал, что никогда не сделает больно! Обещал!
— Полинкин, не прощай меня. Слышишь? Не прощай! — схватил за предплечья. Встряхнул, приводя в чувства. Её глаза затопило слезами: ни берегов не видно, ни янтаря цвета охры. А на его лице замерли все спектры нечеловеческой муки. Прижал к себе. Сдавливая. Сжимая до боли. Чтобы в него просочилась. Чтобы хоть что-то от нее в нем осталось…
Полина закрыла глаза. Голова закружилась.
Жаль, что некоторые мгновения имеют привкус вечности… как ни стараешься, не стираются.
Ступила в комнату. Отсмотрела стены. Бросила быстрый взгляд на диван аккуратно застеленный. С подушками её уютными. По уголкам параллельно расставлены.
Осторожно наступила на палас. Босая стопа приятно утонула в высоком ворсе.
Словно по волнам прошлась по нему, вспоминая былые ощущения. И спину им расцарапанную. Когда до дивана или кровати не доползали.
Подошла к окну.
Пробежалась пальцами по подоконнику: чистый, ни пылинки. Прикоснулась к светлой вискозе. К носу поднесла и глубоко вдохнула. Шторы пахли свежестью кондиционера.
Развернулась и к небольшой стенке бросилась. Подушечками пальцев водить по глянцевой поверхности стала — чисто.
Удивительно.
Идеальный порядок.
Подняла глаза выше, натыкаясь на альбом.
Их свадебный.
Белый, ручной работы. На заказ оформленный. С кружевами белоснежными и жемчугом инкрустированный. А посередине фото: жених и невеста. Она в кадр морщится и смеется, а он носом в ее щеку утыкается.
Почему она выбрала именно это фото на обложку?
Живая она, потому что. Одним кадром их отношения показывала: он смешил ее постоянно, а Полина смеялась.
К черту!
К черту всё это!
Почему все эти вещи здесь?
Почему шкатулка ее любимая, отцом подаренная, стоит на том месте, куда Полина ее поставила?
Господи! Это же извращение!
Она точно больная. Повернутая.
Достаточно.
Поставила точку, Макеева? Полегчало?
Полина развернулась и рванула в прихожую.
Босоножки в темноте нащупала. Опустилась на корточки, чтобы застёжками щелкнуть, но рука сорвалась. В замочной скважине ключ заскрипел.
Замерла как зверёк, ослепленный фарами.
Сердце затарахтело.
Выпрямилась, пока ключ скрежетал в скважине. Настойчиво и резко. Суматошно и нервно.
С ужасом взглянула на дверную ручку, медленно, опасливо вниз опускающуюся…
***
Этот день был каким-то нескончаемым и резиновым. Словно за двенадцать часов пролетела целая маленькая жизнь, которая ко всему имеющемуся у Воронцова дерьму подкинула еще говна на вентилятор.
Размотало как клубок пряжи, в который Алексею удалось постепенно себя собрать. Это известный всеми факт, что беда не приходит одна. В одиночестве ей было бы скучно, потому она благополучно тащит с собой подельников, чтобы жизнь не казалась раем. Она в принципе — не рай. Но люди сумели приспособиться. Воронцов приспособился тоже. А куда деваться, если сдохнуть не получалось?
Устало управлял автомобилем, забывая смотреть в зеркала. Он не гнал, не перестраивался, а тащился в правом ряду на автомате, реагируя лишь на переключения сигналов светофора. В остальное время его голова была забита множеством вопросов, ответы на которые практически отсутствовали.
То, что Гризманн собирался уходить, Воронцов подспудно понимал и ранее. Его четырехлетний игнор должен был чем-то для них обоих закончиться: либо миром, либо разрывом навсегда. Балансировать в качестве бизнес-партнёров с каждым днем становилось тяжелее, а он, Воронцов, — не гребаная барышня, чтобы каждый раз сглаживать между ними углы и стоять перед ним на задних лапках, зализывая вину, природу которой так и не понял. Да и Роберт не спешил с ним об этом любезничать. Сколько вот таких моментов было, когда Воронцов заявлялся к Гризманну с целью поговорить. Как друзья. Как братья. Но каждый раз утыкался в бетонную стену. Лбом в нее тыкался, кулаками врезался — бесполезно.Их самый конструктивный разговор состоялся четыре года назад:
— Ты че натворил, долбоеб? — Роберт пихнул Алексея в грудь. Тот пошатнулся и с трудом удержал равновесие. Голова кружилась так, что вызывала чувство тошноты. Перед глазами несколько ртов Гризманна извергали желчь, которую переваривать Воронцову не удавалось. Всё двоилось и плыло. Вязкий туман застлал сознание, не давая здраво воспринимать льющийся поток информации, растворяющуюся в этом скисшем тумане. Ног не чувствовал. Так же, как и опоры под ними. Их словно парализовало. — Сложно было член в штанах удержать? Че тебе, скотина, не хватало? — еще один ощутимый тычок в грудь. Воронцов смотрел на друга сквозь. Каждое его выпаленное слово било по вискам.
В то раннее утро Гризманн много чего орал, но вгрызлись в подкорку последние слова: «Ты похерил всё. На меня не рассчитывай. Вообще больше на меня не рассчитывай». Хлопнул дверью и свалил, оставив Воронцова тонуть в собственной куче дерьма.
Алексей крепко стиснул руль левой ладонью, а правой рукой потянулся за бутылкой воды, валяющейся в детском кресле. Не переставая следить за дорогой, сделал несколько глотков. Вода больно плюхнулась вниз. За сегодняшний день она была единственно побывавшей у него в желудке.
Жрать не хотелось вообще. Нормально питаться Воронцову не удавалось. Он мог перехватить чисто случайно что-нибудь в кухне ресторана ил кофейни, но так, чтобы полноценно поесть — Алексей забывал. Но желудок и не требовал. Возможно потому, что он съедал уже себя сам.
Включив поворотник, Леша повернул направо и въехал во двор небольшого жилого комплекса. В это позднее время двор спал, но даже днем здесь не пестрило активностью. Контингент проживающих в этом районе не славился местной элитой: в основном пенсионеры с собаками, переселённые из ветхих пятиэтажек, малообеспеченные, получившие от государства муниципальное жилье, и небольшой процент таких, каким был он шесть лет назад.
Шесть лет назад купить свою квартиру, пусть даже в неразвитом районе Калининграда на свои собственные заработанные деньги для Воронцова казалось великим достижением. Его первое жилище! Двухкомнатная квартира! Новая от застройщика! Где не умирала бабулька на кровати, куда не приходил пьяный мужик и не блевал на палас, где в стенах не торчали вколоченные гвозди и углы подъездов не были обоссанными, а в лифте не шныряли тараканы. Он заработал на нее сам. И пусть хотя бы одна соседская сволочь, которая считала его сыном алкоголика, сказала, что Воронцов младший такой же неудачник как его отец. Но несмотря на всю простоту этого жилища, именно он стал его настоящим домом. Местом, куда тянуло. Местом, куда возвращаться с работы было таким же необходимым и правильным, как видеть на пороге улыбающуюся девушку в домашнем сарафане. Она встречала его в дверях. Всегда, когда была дома. Стояла на пороге, закусывая губы в ожидании. Он подхватывал её под ягодицами и крепко сжимал в объятиях.
Она сделала этот дом — Домом, вдохнула в него жизнь, обеспечила уют, который делал незаметными многие косяки и недостатки района. Когда за ними закрывалась дверь, они оставались вдвоем в их собственном мире, в котором им и до них не было никакого дела.
Воронцов припарковался в свободном кармане и заглушил двигатель. Найти парковочное место было не трудно. Не каждая проживающая здесь семья имела личное транспортное средство.
Щелкнул брелоком и, сунув руки в карманы тонкой ветровки, трусцой направился к подъезду.
Сегодня как никогда хотелось уюта. Сегодня как никогда не хотелось возвращаться в съемную однушку, где Воронцов обитал вот уже четыре года, но спроси его, какого цвета был кафель в ванной — он не ответит. Так же, как и о том, кто был его соседом за стенкой и что можно было увидеть из окна единственной комнаты, на подоконнике которого он часто сидел, открыв форточку, и курил. Смотрел вперед, но ничего не видел.
Эта квартире по сей день оставалась для него местом дзена, отрешения от внешнего дерьма и погружения в себя. С этим местом связано лучшее, что было в его жизни и, приходя в него, на мгновение Воронцову казалось, что так оно и оставалось. Удивительно, но квартира припоминала исключительно хорошее. Какое-то воистину волшебное место, которое не давило и не тыкало мордой в унитаз, заставляя не забывать, какой он редкостный ублюдок, просравший свое счастье, а наоборот, придавало хоть какие-то внутренние силы, чтобы жить. Потому как иногда смысла в этом не виделось. В первые два года особенно. Первые два года после развода были вообще самыми адскими. Именно так, видимо, выглядел для Воронцова его персональный ад. Войти в эту квартиру Алексей смог только через полгода. Полгода он избегал дом, потому что боялся его осквернить. Считал себя недостойным, предателем. Предателем дома в том числе. Думал, что воспоминания захлестнут и добьют его окончательно.
А не случилось.
Когда вошел в квартиру, вину почувствовал. Вину от того, что пыль лежала слоем. Что нежный запах уюта вытравился духотой и спертостью. Что в разноцветных стеклянных баночках с крупами нечисть всякая завелась и шныряла по кухне по-хозяйски. Что ржавчина начала смеситель в ванной жрать, а за окнами со стороны улицы паутина липла к стеклу.
И вот тогда Дом смотрел на него укоризненно. Как на предателя. А больше ничем он ему душу не травил. Он единственный. Когда в глазах лучшего друга было презрение, Дом смотрел на него как прежде. С теплотой. Не давил фотографиями, не давил вещами, которые до сих пор покоились в шкафах так, как хозяйка оставила. Все оставалось на своих местах. И так было правильно. Единственное, что не давало покоя Воронцову все эти годы — что не успел он официальной сделать хозяйку. Когда жить с Полиной здесь стали, разве об этом думалось? Когда чувства как гейзеры хреначили. Когда кровь от головы в нижнее место отливала. Разве думаешь о прописке какой-то? Разве думаешь, что может быть поздно? Когда казалось, что это навсегда и времени бесконечно много. Бесконечно и много.
Алексей хотел, чтобы это был ее Дом. Они любили друг друга. Этот Дом и Она. А от дарственной после развода Полина отказалась. Ну еще бы. Какие подарки можно принимать от предателя, правильно?
А уж речи о том, чтобы квартиру эту продать, даже в мыслях не было. Она же память. Она как живой организм, за которой Воронцов тщательно следил и ухаживал: нанимал клининг, сам периодически заморачивался.
Нажал на кнопку вызова лифта. Тащиться на пятый этаж было лениво. Ноги тяжелые, уставшие, словно тонны груза к подошве навешаны.
Сейчас одно было желание — завалиться спать. Всё измотало за эти будни. С того самого дня, как Полину увидел на Верхнем озере, так земля под ногами вибрировала. Она и так была неустойчивой, но сейчас, зная, что бывшая жена в городе, внутренний мандраж сказывался на всем его поведении: не сложно признать, Алексей психовал. Бесился. Всё в одно кучу свалилось: и разговор с матерью его сына, который давно штырем в заднице колол, и новость Гризманна о его уходе из бизнеса, и приезд Полины.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Анна Белинская