Умылась, но лицо оставалось отекшим и красным.
Ну и плевать. Она давно научилась быть никому не обязанной. Она давно научилась не объясняться и не оправдываться. Одиночество как никто другой помогает в этом.
Открыла дверь, сталкиваясь с Татьяной Борисовной. В руках женщины красовался букет белых роз в хрустальной вазе.
— Какие потрясающие, — восторгалась Татьяна Борисовна. — Поль, а ты чего? — заглянула в лицо, замечая опухшие глаза дочери. — Ты плакала? Что-то случилось?
— Все нормально, — холодно ответила девушка. В бюстгальтере и брюках прошла мимо женщины в зал. Она явно не тот человек, с кем хотелось, да и было бы возможно в принципе обсуждать личные проблемы.
Татьяна Борисовна вместе с букетом последовала за ней. Интонация дочери красноречиво дала понять, что откровенничать с ней не собираются.
— Цветы от Роберта, да? — заискивающе спросила, расправляя белый бархатный лепесток. — А запах какой, ммм… — потянула цветочный аромат и вожделенно прикрыла глаза, прижимая вазу к груди.
— Да, — лаконично ответила Полтина и открыла полку с «аптекой».
— Ну какой мужчина! Галантный, обходительный! Поля, — остановилась рядом и хитро сощурила глаза, впиваясь ими в лицо девушки, — у вас роман?
Рука в воздухе дрогнула.
— Мам, — повернулась, требовательно отсекая последующие вопросы, перетирать которые с матерью очевидно не хотелось.
— А что такого? Он парень видный, интеллигентный. Я тебе еще когда говорила, что Роберт был бы лучшей для тебя партией. Но нет же! Мать ерунду говорит! Любовь у нее! Выбрала шута горохового, — брезгливо скривилась, — грубияна и мерзавца каких поискать. Да у него на роду написано было, что он подлец. В кого там было человеком становиться?! Мать — переплетчица, отец — алкоголик!
Поля замерла. Прямо с лекарством в руках. Откуда-то поднявшееся чувство несправедливости, с которым она раньше бросалась в конфронтацию с матерью, доказывая, какой Леша хороший, вызвало жгучую потребность защищать:
— А ты? — яростно выплюнула девушка. — Кого выбрала ты? Аристократа из интеллигентной семьи? Доктора исторических наук! Да только это не помогло ему не стать козлом! Женщина опешила, едва удерживая вазу в пальцах. Руки задрожали. Слова дочери — точно удар в солнечное сплетение: быстро и точно.
С отцом Полины Татьяна Борисовна Островская, молодая амбициозная преподавательница истории в старших классах, познакомилась на курсах повышения квалификации в Петербурге, где Дмитрий Анатольевич Макеев был первым лектором. Статный, умный, высокий мужчина, тогда еще кандидат исторических наук сразил юную балтийскую красавицу неподражаемой мужской харизмой, умом и манерами. Он был старше ее на пятнадцать лет, а она как два года назад окончила пед.
Он показал ей, как разводят ночами мосты. Показал, каким гостеприимным бывает Питер, и как следует радоваться солнцу. Они обходили, не разрывая сцепленных рук, все музеи и памятники архитектуры. Она заглядывала ему в рот и ловила каждое слово, когда он рассказывал факты, информацию о которых можно было найти только в архивах и под грифом секретности. Она влюбилась в него сразу. В его образованность, интеллигентную манерность и аристократическую кровь, к коей относила себя. Их влюбленность была яркой. Десять неспящих ночей, одна из которых закончилась неожиданной беременностью.
Ребенок не входил в его планы. Потому что у него уже было двое детей. И любящая жена была… единственная. С которой Макеев Дмитрий разводиться не собирался.
Она приезжала к молодой Тане. Стояла на пороге и слезно просила не забирать его из семьи… у них дети… Деньги на аборт предлагала. Наверное, в тот момент юная Таня сломалась. Зачерствела. Отпустила и зачеркнула имя мужчины для себя навсегда.
И ребенок не нужен ей был. От предателя и обманщика.
Что с ним делать одной, когда жизнь только начиналась? Страшно было, совестно. Перед родителями в первую очередь.
И только пожилая акушерка, к которой Таня пришла на аборт, вразумила, чем чреваты первые прерывания. И жалко стало. Ни ребенка. Себя в большей степени. Так и сохранила беременность. Девочкой. Становящейся с каждым новым годом всё больше похожей внешне на родного отца. Долго ревела Таня. Проклинала подлого предателя, проецируя к нему ненависть на ребенка. Пряча лицо в подушку, Таня скулила ночами, признаваясь себе, как она ненавидит их обоих, лишивших ее жизни. Дмитрий Макеев наведывался не часто. Раз в полгода как цирк шапито: феерично и празднично. Забирал девочку, гулял с ней по городу, угощая сладостями и становясь её персональным сказочником. Полина любила слушать отца. Ждала, когда вновь приедет. Но боялась, когда уезжал. Потом что после отъезда Татьяна Борисовна возмещала на девочке всю невыплаканную боль, несложившуюся жизнь и нереализованные амбиции.
Ну а стремительный побег дочери после развода в Питер к отцу Татьяна Борисовна приняла как личное оскорбление и несказанное предательство.
Полина не сразу поняла, что произошло.
Только после того, как щеку начало адски жечь. Приложила ошарашенно ладонь к скуле, словно проверяя, действительно ли мать ее сейчас ударила.
Щека под пальцами горела.
Обе смотрели друг другу в глаза шокировано: Татьяна Борисовна от того, как неосознанно это произошло, Поля — неверующе.
Внутри было пусто. Отчего-то пусто. Не мерзко, не обидно.
Не понятно.
Девушка забросила тюбик с мазью обратно и необдуманно схватила связку попавшихся на глаза ключей.
— Ты куда? — просипела вдогонку мать.
Полина стянула со спинки стула верхнюю футболку, подцепила в прихожей телефон и вылетела прочь из квартиры.
***
Удивительная штука — память.
Она устроена так, что неосознанно человек способен воспроизвести звуки, эмоции, действия прошлого, о которых, казалось бы, не думаешь в настоящем. Просто стоит оказаться в определенных условиях и память услужливо все сделает сама.
Полина стояла во дворе многоквартирного дома и смотрела на окна первого этажа, в которых две человеческие фигуры осыпали друг друга проклятиями.
Стоило только выбежать из подъезда, сжимая в руке связку ключей, как сработал условный рефлекс, утративший со временем силу за ненадобностью использования, и не погнушался проявить себя во всей своей красе.
Ни один рефлекс и ни одно умение даже спустя долгое время не исчезает безвозвратно.
Никогда.
Через многие годы бездействия танцор бессознательно сможет выполнить танцевальное движение, потому что мышечная память помнит. А пальцы пианиста, сев за рояль, пробегутся знакомо по клавишам, наигрывая «Собачий вальс», от которого когда-то в детстве тошнило в музыкалке. Потому что зрительная память помнит. И образная сюда же подкинет дровишек. Вот так и Полина, смотря себе под ноги и прокручивая в голове разговор с матерью, оставивший горящий след на щеке, добрела сюда по наитию. Не разбирая дороги, девушка шла и думала, каким образом они, родные друг другу люди, докатились до такого?
В детстве маленькая Полина боялась мать.
Ей казалось, что у неё самая злая мама на свете, и с капелькой грустной зависти смотрела на родительницу лучшей подруги, перебирающую пальцами длинные светлые пряди волос, приговаривая, какая она у нее красавица и умница. Подруге разрешалось не выполнять домашние уроки, и её не отчитывали за неважные оценки, принесенные из школы, от нее не требовали музицирования на ненавистной скрипке, и позволяли на летних каникулах гулять чуточку дольше.
Но самыми страшными были дни, наступающие после отъезда Дмитрия Анатольевича. Татьяна Борисовна не ограничивала общение между дочерью и родным отцом, которого маленькая Полина ждала как Деда Мороза, но позже давала отчетливо понять, как она относится к их долгожданным встречам, после которых девочку ожидали ожесточенные будни за скрипкой и учебниками истории.
Просто сломанной Тане хотелось мести. Внутри всё наружу рвалось от кипящей ярости и кромешной несправедливости, когда видела свою дочь и ее отца, взявшихся за руки, когда видела, как блестели глаза девочки, заглядывающие в рот мерзавцу, приходящему раз в полгода. Когда она в одиночку старалась воспитать в дочери человека, не имея поддержки и помощи. А он приезжал, задаривал подарками, рассказывал свои идиотские истории и был добрым папой. А она — злой мамой. И кого в этом винить? Себя? Как же! Он виноват! Он! Подлец, воспользовавшийся ее молодостью и наивностью.
Обида точила длинные когти. Возмездия просила! Правосудия! И находила его в ребенке, как две капли похожего на предателя, возмещая на девочке свою боль и горечь пролитых за годы слез.
Однажды Полина, содрав в кровь грубые мозоли на подушечках пальцев ненавистными струнами, выкрикнула матери слова о том, как всем было бы легче, если бы она не родилась вовсе, и получила свою первую в жизни пощечину. В тот день Полина убежала из дома. К лучшей подруге, где девочку накормили ужином. А потом отвезли домой. Сдали в руки матери, оббежавшей половину города и получившей свой первый микроинфаркт. Татьяна Борисовна ревела и прижимала пропавшую дочь к груди, обещая, что больше ее рука никогда не поднимется. Но поднялась.
Много раз.
А потом появился он и забрал Полину себе.
И пощечин больше не стало. Ни одной. Просто оказалось, что позже он ударит больнее. Хлыстом по живому. С мясом, сдирая кожу.
Поля вздрогнула от пронзительного крика.
Семья, живущая на первом этаже и получившая квартиру в новом доме по программе переселения, стабильно раз в неделю, преимущественно по выходным, буянила на всю округу. Летом, когда окна в большинстве случаев были открытыми, их брань служила условным маяком, подсказывающим, что ты не ошибся двором.
«Чтоб ты сдох! Чтоб глаза мои тебя больше никогда не видели!», — верещала женщина, а следом душераздирающий визг утопал в звуках бьющейся посуды.
Удивительно, но в понедельник супружеская пара под ручку выходила из подъезда, и каждый из них отправлялся по своим рабочим делам: он — с бланшем под глазом, она — мерзко довольная и невероятно счастливая.
Полина посмотрела в окна первого этажа, где силуэты неистово орали друг на друга.
Надо же, но даже такие отношения оказались крепче… и долгосрочнее.
Обернулась и пробежалась взглядом по двору, окруженному кирпичными семиэтажными домами. Практически все четыре корпуса были заселены. Четыре года назад сдавались только два, остальные активно строились. Этот жилой комплекс нельзя было назвать элитным, потому как часть квартир была отдана переселенцам. Обычный эконом-класс. Но пять лет назад, прожив с матерью в серой обшарпанной панельке, кирпичный новый дом для Макеевой казался фантастикой.
Освещенная детская площадка за четыре года потрепалась, а высаженные корявые кустарники обрели форму и пышность.
Двор пустовал.
Припаркованные вдоль бордюров машины, отражающие от глянца свет лунного блина, поочерёдно мерцали синими проблесковыми маячками сигнализации.
Звонкий протяжный скрип напугал Полину. Среди тишины, периодически наступаемой в перерывах между битьем посуды и верещанием парочки с первого этажа, этот звук показался неуместным.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Анна Белинская