Один из моих любимых тропов — это «Раньше было лучше». Меня всегда интересовало, насколько раньше. В тот самый момент, когда в городах ещё не могли адекватно справляться с грязью и часть дорог просто-напросто превращалась в мусорки? Или, может, когда изгнание из полиса было равносильно (или даже хуже) смертной казни? В эпохи существования законного рабства? Особых «раньшебылолучших» такими аргументами не переубедишь, но откровенно забавно «раньшебылолучшие» смотрятся, когда говорят об истории Церкви.
Существует миф, согласно которому ранняя Церковь представляла собой оплот чистоты и священного порядка. Фридрих Ницше с этим не согласился бы — он считал, что христианство «пало» в тот момент, когда от Христа перешло к Павлу. Только самого Христа он почитал наравне с Гёте, периодически, впрочем, срываясь на крик. Думаю, с оценкой, которую даёт Ницше Христу, не согласились бы многие фарисеи, которые могли бы сказать нечто вроде:
«Я поддерживал Иисуса до того момента, когда его протест стал насильственным и повредил бизнесу и экономике» (см. Мф. 21:12-13).
Ранние вехи развития Церкви были непрерывной войной группировок, у которых было своё теоретическое обоснование (читай: догматика), а порой и собственное ополчение (чего стоят одни циркумцеллионы, которые вели борьбу против кафоликов и громили церковные здания). И всё бы ничего, но помимо угрозы извне всегда существовала угроза изнутри; об этом нам рассказывают некоторые письма Августина. Вот две истории, которые помогут немного пролить свет на то, как и чем жила древняя Церковь.
История первая
На дворе 411 (или 412) год. Недавно произошло разграбление Рима Аларихом, и город потонул в крови. Некоторые богатые горожане бежали из столицы, среди таких были Альбина (старшая в роду), Мелания и Пиниан (дочь и зять). Альбина была женщиной что ни на есть высшего света, она имела сношения с богатейшими домами Рима. И вот, бежавшие богачи прибыли в Африку; поскольку они были благочестивыми и верующими, они сделали пожертвование Церкви в Тагасте, где на время остановились. В тот момент епископом Тагаста был друг Августина, Алипий.
Желая встретиться с Августином, Мелания и Пиниан отправились через некоторое время в Гиппон (поскольку сам Августин, как обычно, отказался оставить свою епархию), где их ждала прекрасная картина: прихожане Гиппона организовали восстание, чтобы заставить Августина рукоположить Пиниана.
Вы спросите: стоп, что? Зачем в этом случае организовывать восстание?
Ответ прост: Церковь во все эпохи кормилась от имущества, которые передавали ей знатные персоны, когда постригались в монахи или принимали рукоположение (иногда пострижение или рукоположение по этой причине происходило насильно). А поскольку Пиниан был достаточно богат, гиппонцы надеялись, что Церковь получит его имущество, и им тоже перепадет. Толпа обвиняла Августина и Алипия; в 125 письме к Алипию Августин выражает сожаление по поводу тех оскорблений, которые бедному епископу тагастскому пришлось снести.
Альбина, что неудивительно, была недовольна поведением Августина и гиппонцев, считая, что всё это делается из корыстолюбия. Августин оказался в предельно сложном положении: ему необходимо было успокоить толпу и при этом не порвать со знатной Альбиной, через которую он мог влиять на римскую знать. Августину повезло; дело кончилось бескровно. Всё разрешилось обещанием Пиниана принять рукоположение — если он когда-то решиться на это — только в Гиппоне (идея Августина). Обещание было закреплено юридически, то есть на бумаге. В письме Августина к Альбине читаем:
Нашему святому брату, сыну твоему, Пиниану, никто из гиппонцев не желал гибели, хотя, возможно, он сам боялся чего-то подобного. Ведь и мы также боялись, как бы некоторые из заблудших душ, смешивающихся с толпой в тайных заговорах, не проявили бы насильственной дерзости, найдя, скорее, предлог для бунта, чем восстав в силу справедливого негодования. [Ep. 126]
Вообще письмо Августина к Альбине — это тот редкий случай его обращения к женщине, при котором он не писал «сверху вниз» и старался вести себя предельно тактично. Отвергая обвинения Альбины в корыстолюбии, Августин отмечал, что гиппонцы бунтовали «ради всеобщего блага», а не ради денег. Почему? Да потому что все деньги, которые жертвовались в Тагасте, пошли на развитие Церкви, а не в карманы прихожан (возможно, это было причиной того самого неудовольствия, выраженного по отношению к Алипию).
Случай вышел предельно неоднозначным, но результаты его в основном положительные; Августин сохранил свои связи с Альбиной, Меланией и Пинианом, которым чуть позже — уже в 418 году — отправлял антипелагианские трактаты (видимо, с целью распространения среди богатых верующих римских семей).
Политической подкованностью Августина можно разве что восхититься; или сказать, как д’Артаньян сказал Арамису: «Я нахожу, что она вполне достойна питомца иезуитов», вернее — отца янсенистов.
История вторая
Если интерпретации случая Альбины и Пиниана могут разниться, то случай Антонина ещё более неоднозначен. Сам Августин посвящает ему длинное (самое длинное из «новых» писем, найденных Divjak, 20*) и подробное письмо. Письмо 20* посвящено женщине, Фабиоле, приютившей Антонина, когда тот обращался по своему делу к Папе Селестину. По делу? А что, собственно, за дело такое?
Место действия — Нумидия, предположительно — 416 год. Письмо к Фабиоле написано гораздо позднее, в 422 или 423 году, «по результатам» дела.
Город Фуссала, располагавшийся к югу от Гиппона, был на пастырском попечении у Августина, но долгое время оставался донатистским. После обращения донатистов (см. Карфагенский собор 411 г.) Августин полагал, что в городе должен быть свой епископ. Однако тот, кого Августин изначально планировал отправить в Фуссалу, отказался; тогда гиппонский епископ был вынужден предложить другую кандидатуру, молодого монаха Антонина (ему было всего двадцать лет), на которого почти сразу посыпались многочисленные жалобы и обвинения (в том числе в действиях сексуального характера).
Причинами падения Антонина Августин считал бедность и гордость. Так, он рассказывал, что Антонин был мальчиком из бедной семьи, чья мать, ко всему прочему, прелюбодействовала (при живом муже она жила с другим мужчиной). Уговорив его мать и отчима жить в воздержании, Августин постриг юношу и мужчину в монахи; мать же осталась на попечении церкви. Когда Антонин вырос, он стал епископом, и власть развратила его. Августин в письме описал картину, которая перекликается с «Государем» Макиавелли:
«Воистину, ты видишь, что велик мой грех; мне стоило раньше догадаться о том, что за этим последует. Что юная душа, не знающая заслуг предшествующих трудов, сначала будет ошеломлена неожиданной честью становления епископом… Потом же, видя, как духовенство и народ подчиняются ему, он быстро освоил урок и возгордился дерзостью владычества. Поэтому, ничему не уча, он в силу власти отваживался на все и радовался, видя, что его боятся там, где не любят». || «Vides nempe meum grande peccatum; quae consecuta sunt intuere: expavit adolescentis animus nullis laborum praecedentibus meritis repentino episcopatus honore subvectus; deinde videns clericos et populos sibi esse subiectos, quantum res ipsa docuit, insolentia dominationis inflatus est et nihil docens verbo, se imperio ad cuncta compellens gaudebat se terribilem ubi amabilem non videbat».
Далее Августин писал, что Антонин собрал вокруг себя нечто вроде «шайки из отлученных». Например, переписчика, которого настоятель монастыря застал разговаривающим в неположенный час с монахинями. Вместе со своей «шайкой» Антонин стал грабить жителей Фуссалы, отбирая имущество даже у вдов. Очевидно, что эти действия спровоцировали обвинения, а за обвинениями последовал суд, принявший решение совершенно не в пользу Антонина. Антонин пытался «обжаловать приговор», но безрезультатно.
Этот случай исследователи считают одним из самых болезненных за всю карьеру Августина. Некоторые считают версию событий, изложенную гиппонским епископом, чересчур жесткой, но дела это не меняет: сам Августин усматривал в этом назначении «свой великий грех».
Случаи, которые я упоминал в этом и прошлом посте, проливают свет на то, как сложно было быть епископом в прошлом. Эта «работа» была чрезвычайно сложной и, как показывает история с Пинианом, даже опасной для жизни. Впрочем, об этом говорил сам Августин, причём довольно рано, в 21 письме (общей коллекции) к Валерию.
Александра Ильина (а.и.)