Иван Кабаков стоял на самом верху широкой каменной лестницы, спускавшейся от ворот любимой дачи на оз. Шитовское прямо к пирсу. Всесильный хозяин Свердловской области, в которую тогда входила и значительная часть Пермского края, на минуту остановился и удовлетворенно оглядел липовые аллеи парка, разбитого по его указанию на острове Репный в самой середине озера. Здесь всё было так, как он не мог и мечтать когда-то давно в родной деревушке Нижегородской губернии. Уютные беседки на возвышенностях позволяли наслаждаться багряными закатами или любоваться грядой Уральских гор на юге. Огромная баня с четырьмя печами позволяла с удовольствием попариться вместе с друзьями-партийцами и обсудить те дела, о которых не стоило знать московскому начальству. Супруга Валя любила устраивать на танцевальной веранде вечера с патефоном и он неуклюже, но не без удовольствия топтался по мраморному полу, обнимая ее еще стройное и хрянящее свежесть тело. Богатый винный погреб всегда помогал ему расслабиться вечером после пламенных речей на очередной стройке социализма, по которым Кабакову приходилось мотаться каждую неделю...
Ох уж эти заводские рабочие с их вечно голодными глазами и запахами сырых землянок, в которых они живут на стройках как кроты. Набьются в тесный актовый зал — вздохнуть возможности нет от них. То ли дело здесь, на острове посреди озерной глади и всегда свежих и влажных уральских лесов. Сюда ведь и дороги никакой не было, пока по приказу Кабакова заключенные и местные бабы не прорубили восьмикилометровую просеку к берегу от тагильского тракта. Умеет он все же организовать работу, и власть это ценит!
Май 1937 г. выдался зябким — днем было чуть выше 10 градусов и с озерной глади дул ощутимый ветер. Но не только капризы уральской погоды заставляли Ивана Дмитриевича плотнее кутаться в утепленное кожаное пальто, спускаясь к пирсу, где дежурный охраны уже услужливо перекинул мостки на борт катера, мотор которого тихонько рокотал, тревожа тишину уральской глуши. Кабакову было страшно. Смертельно страшно. Он перестал спокойно спать даже здесь, на любимой даче посреди глухого озера. Еще в январе был арестован и через пару месяцев расстрелян верный Вася Головин, председатель Свердловского облисполкома. Вот и дача его, построенная здесь же на острове по соседству, уже скоро полгода как стоит холодная, пустая, без единого огня.. Кажется, она умерла вместе с хозяином, в руках которого были сосредоточены все финансовые секреты команды Кабакова. Иван Дмитриевич пытался включить всё свое влияние и спасти друга, пока он не наговорил лишнего в застенках НКВД. Но не успел... А, может, это и было уже невозможно.
В марте застрелился зав. отделом агитации Коля Узюков — Головин успел наговорить на него столько, что, пожалуй, для него это был уже единственный выход покончить со всем без мучительных допросов, жуткой боли и ощущаемого кожей холода близкой могилы.
НКВД медленно, но неумолимо подбиралось и к нему. Иван Дмитриевич ощущал это — не зря новый начальник Свердловского НКВД Дмитрий Дмитриев после приезда на Урал не принял ни одно его приглашение ни на свердловскую квартиру, ни сюда на дачу. Привычные подарки — импортные фотоаппараты или золотые портсигары — не принимали даже заместители Дмитриева, скромно улыбаясь и пряча взгляд.
«Но и не таких побеждали» — думал про себя искушенный в аппаратной борьбе Кабаков. Как раз сейчас будет прекрасная возможность лично с Молотовым и, возможно, даже Самим встретиться в столице — телеграфировали срочный вызов в порядке подготовки к июньскому пленуму ЦК ВКП(б). Уральские заводы строятся, отчеты об исполнении планов пятилетки отсылаются в Москву такие, какие они там любят. «С тем переговорю, с этим — выпьем беленькой из запотевшего графинчика. И как-то решится вопрос с этим ретивым Дмитриевым.» - думал про себя Иван Дмитриевич.
Запахи вечернего уральского леса наполняли грудь свежестью и придавали уверенность мыслям. Кабаков смело ступил на борт катера и приказал поспешить к ночному поезду в Москву.
Иван Дмитриевич больше никогда не увидел любимой дачи и не вернулся сюда. 22 мая прямо в Кремле был арестован он, а два дня спустя — его любимая Валечка. Пуля палача оборвала его успешную жизнь в октябре 1937 г., а Валентины Ивановны — в январе 1938 г.
