Всем привет, друзья!
«...Мне бы хотелось, чтобы вы написали что-нибудь о наших разведчиках, которые видели столько ужаса и перенесли неописуемые трудности. Мне много рассказывал об этом муж. Они в разведку ходили до самого Берлина. Один из них погиб в День Победы.
А муж пришёл. Первые два года он держался, а потом ранение и контузии, а главное, почки, которые заболели у него под Сталинградом, увели его на тот свет. Я вам посылаю записки мужа. Он кое-что привёл в порядок для памяти. Хотел встретиться с кем-нибудь из писателей и рассказать о Сталинграде, Курской дуге, Харькове, Берлине, но болезнь помешала ему — ведь у него были почти всегда страшные головные боли.
Прочтите, что написано. Возможно, вас это натолкнёт ещё на что-нибудь хорошее.
С приветом, Мария Васильевна»
Начало войны Андрей Порфирьевич Мартыненко встретил в Армении, где он сдавал экзамены на командира взвода. 6 сентября 1941 года он отправляется к Ростову, на Донской фронт. Боевое крещение получил под хутором Ульяновкой.
27 СЕНТЯБРЯ. Противник ровно в 8.00 начал наступление. Думал, перед ним всё та же разбитая дивизия. Но наши заманили его в ловушку. Вначале открыли огонь из винтовок и ручных пулемётов, а когда гитлеровцы сосредоточили силы и бросили их для прорыва, ударила вся наша артиллерия и миномёты. Противник бросил в бой танки. Наши тоже. Начала стрелять «секретная артиллерия» («катюши»). Она не стреляет, а шумит. Самолёты летают большими партиями. Наш истребитель сбил три двухмоторных из девяти.
К обеду пошли в наступление и заняли хутор Ульяновку. Здесь побито столько фашистов, что некуда ступить ногой. Сплошное кладбище.
К вечеру бой шёл уже за Малую Белозерку, северная и центральная часть которой заняты нашими войсками. Ночью бушевала наша артиллерия, противник отстреливался из орудий и пулемётов. А к утру добровольно сдалась в плен целая рота румын вместе со своим капитаном. Говорит, что до войны он был доцентом Бухарестского университета. Встретили мы их, чуть ли не как друзей.
Через несколько часов бой опять разгорелся. Перед нами поле со скирдами клевера. Мы двинулись в обход садами, но нас встретили огнём автоматчики, засевшие в хатах и на чердаках. Прижались к стене одной из хат. Тяжело ранен Анатолий Тимошенко, говорят, умер...
Нас бы всех перекалечили, если бы не восьмая рота, начавшая бить по крышам из пулемётов. Вместе с командным пунктом мы переместились к крайней хате. Её обстреливают автоматными очередями откуда-то с поля.
Я приказал своим ребятам доставлять радиоаппаратуру ползком и короткими перебежками. Политрук Вознюк обозвал меня трусом и стал ходить, заложив руки в карманы, чтобы показать, что ничего страшного нет. Лейтенант Соскин сказал ему: «Ложись, не маячь перед глазами, здесь такая храбрость не нужна». Уж его-то он мог послушаться, ведь Соскин воевал ещё в финскую. Но Вознюк и его обозвал паникёром.
Не прошло и пяти минут, как Вознюк упал с криком: «Я ранен!» Мы затащили его в ров и перевязали. Три пули прошили ему правый бок (одна навылет). Ушло много крови. Ругал себя и нас за то, что мы его не остановили. Вознюка отправили к обозу. Вечером он умер.
Нам опять пришлось менять КП. И снова нас встретил автоматчик, засевший на чердаке. Первой же пулей он свалил меня. Наши открыли по хате огонь и убили его. Меня тоже посчитали убитым, так как я был без чувств, из носа и рта шла кровь. Начали было искать рану, но ничего не нашли, кроме вогнутости в каске. Кое-как привели меня в сознание. Особенно, говорят, старался Константинов.
Первое время я ничего не соображал: голова шла кругом, в ушах шумело, боль страшная...
Вечером нас отправили в село Михайловку, а уж оттуда на следующий день весь батальон погрузился на машины. Едем на север.
Гуляй Поле, Зелёный Гай, Орехов, Павлоград... Фронт совсем близко. Тылы где-то отстали, и мы сидим без еды. В одной из хат сторговался купить хлеба и сала. Положил на стол деньги — наши и трофейные. Баба растерялась, не знала, что брать. Вошедший мужик что-то ей шепнул, и она взяла наши. Если бы польстилась на трофейные, я бы пристрелил её, наверное...
ЗАПИСЬ без даты. 1942 год.
Мы всё время наблюдаем за противником. Он ведёт сильный артиллерийский и миномётный обстрел и бомбардировку Сталинграда, Бекетовской, Красноармейска. Его самолёты крупными партиями летят куда-то за Волгу, видимо, бомбят Владимировку, Ленинск, Капустин Яр и Ахтубу. По ночам фашистская пехота открывает бешеный огонь из автоматов и пулемётов, часовым приходится нести службу в окопах. Противник разбрасывает пачками листовки, объявляя, что мы в мешке, и правила сдачи в плен.
Утром ко мне обратился разведчик Батенев:
— Товарищ командир, вон та скирда двигается...
Я ответил шуткой, но боец настаивал на своём. Позвали комбата. Батенев повторил всё, что говорил мне. Чёрт возьми, по этой скирде ориентировано немало батарей нашего участка! Если нам сейчас прикажут стрелять по закрытой цели, мы будем пускать снаряды километра на два в сторону. Позвонили в штаб полка. Приказано вести тщательное наблюдение.
С наступлением ночи решено выслать в район скирды разведку. Цель: установить, что там, возле неё, и взять языка. Узнав, что идут Алтухов и Недбайло, я попросился с ними.
Вечер был особенный: тихий и безлунный. Группа автоматчиков проводила нас к нейтральной полосе. Здесь она запутанная, всё время приходится идти гуськом...
Завидев скирду, мы залегли и стали совещаться. Через некоторое время до нас донёсся глухой разговор. Подползли ближе. Алтухов, хорошо знающий немецкий, пересказал нам, о чём идёт речь. Оказалось, гитлеровцы говорили о передвижении на 150—200 метров. Рассыпавшись цепью, ребята приготовили автоматы н гранаты.
— Как станут тащить скирду, — сказал Недбайло, — мы сразу откроем огонь и перебьём их, как котят.
Я предвидел это, потому и пошёл с ними: в нашу задачу не входят ввязываться в бой.
— Нам надо обследовать всё вокруг, взять языка и бесшумно уйти, — сказал я.
Недбайло тихо выругался.
Внезапно мы увидели, как фашисты стали разбрасывать снопы и за ними показалось что-то чёрное. Это была грузовая машина. Ну и ну! Прицепив скирду к машине, они потащили её на юго-восток. Молодец Батенев, всё-таки он был прав!
Наша задача была почти выполнена. Окопа у них здесь нет. Они лишь хорошо оборудовали копну, передвигают её и дурачат нас. Неподалёку просматривался комбайн, и мы поползли к нему. Один из автоматчиков тихо вскрикнул: «Кабель!» Это, безусловно, была линия связи. Прямо ночь сюрпризов!
Возле комбайна взад и вперёд ходил часовой и насвистывал нашу «Катюшу».
— Ишь, сволочь, что свистит, — злобно плюнул один из разведчиков.
Кто-то начал просить разрешения снять этого часового.
— У меня тоже руки по локти чешутся, — цыкнул Недбайло. — Завтра мы им поддадим, а сегодня пусть живёт.
Мы бесшумно отползли, а потом поднялись и пошли. Километра через полтора-два завидели машину. Легковая. Фары замаскированы, освещается только маленькая полоска земли. Из машины нас тоже заметили и подъехали ближе.
— Хенде хох! — скомандовал Алтухов и осветил всех сидящих в машине фонарём.
В несколько прыжков мы окружили ошарашенных гитлеровцев, которые, видимо, приняли нас за своих. Три карманных фонаря, три пистолета, три автомата. Лица у сидящих в машине были меловые от страха.
— А ну, выходите, — сказал Алтухов по-немецки, — мы советская разведка. Малейшее неповиновение — смерть!
Из машины повыскакивали фашисты, не уставая твердить «Гитлер капут!». Мы их обезоружили, заткнули рты и связали. Алтухов полез в машину и вытащил из неё объёмистый чемодан.
— Держи! — за чемоданом последовали ранцы.
Заглушили и разломали мотор, спустили ножами шины, оторвали дверцы и с помощью самих же немцев опрокинули машину вверх тормашками.
Удачная охота.
Пошли назад. Время от времени Недбайло пригибался и стукал пленных по головам, заставляя пригибаться и их. Когда мы присели отдохнуть в поле с картофелем, стали открывать чемодан, который, проклиная всё на свете, тащил один из автоматчиков. Оказалось — полуаккордеон. Алтухов радовался своему трофею, а автоматчик злился.
Переправились через реку. Уже всходило солнце, и стало почему-то холодно. В первой батарее мы сдали пленных и оружие.
Бедный Батенев напереживался больше всех. Ругал себя, думал, что мы погибли. Поминал, конечно, лихом и скирду злополучную. Но, как оказалось, напрасно...
ВТОРОГО — третьего октября 1942 года. У входа в пристанционное село мы догнали батальон. Роты уже пошли занимать оборону за станцию. Радисты тоже ушли с ними, а мы остались поджидать лейтенанта Сироткина, который отправился выбирать место для наблюдательного пункта.
К нам подошли женщины. Они несли хлеб и глечики с молоком. Мы отказываемся, но они настаивают, хватают фляжки, выливают воду и заполняют их молоком. Пихают нам в карманы хлеб.
Расположились на КП в километре от станции, стали его окапывать Вокруг тянется скошенное поле, стоят скирды, местность ровная до самого леса. Телефонисты поставили коммутатор, начали тянуть линию. Радисты обмениваются позывными.
Не прошло и часа, как из-за леса стали выползать и разворачиваться в боевой порядок фашистские танки. Соскин, Сироткин и Пашков начали их считать. Хотели передать в штаб об их появлении по телефону, но ответа нет. Передали по радио. Нам ответили: приняли.
Соскин насчитал их уже около сотни, а они всё выползают, всё разворачиваются. Сто десять танков! А у нас всего две сорокапятимиллиметровки и одна миномётная батарея. Пехота ещё не окопалась, связь с ротами не налажена.
Выстроившись, танки начали обстреливать роты из орудий и крупнокалиберных пулемётов. Стрелки залегли, а по полю забегали истребители танков. Танки посылают им вдогонку десятки, сотни снарядов. Заметили они и наших наблюдателей, стали бить по КП. Мы, как мыши, замерли в неоконченном окопе, а они посылают один снаряд за другим.
Мы сидели до тех пор, пока правее себя не увидели фашистские танки. Тогда, отстреливаясь, начали отход. Но едва вышли за село, как снова оказались на виду у танков. Они обстреливали нас как-то очень вяло, послали только десяток-полтора снарядов.
— А может, наши, брось-ка им сигнал! — предложил кто-то.
Три белые ракеты полетели одна за другой в сторону танков. Те тотчас же ответили огнём из всех пушек и стали рассредоточиваться. Мы, падая и поднимаясь, рассыпались по всему полю. Снаряды били прямо в нас. Один из них рванул неподалёку от меня, и я упал.
И вдруг второй — теперь уже совсем рядом. Обдало терпким сырым дымом, и по ногам и спине ударили комья земли. Конец, подумал я, убит или ранен! Но нет, это ещё не смерть.
Я лежал и шевелил пальцами рук и ног, а потом стал ощупывать себя. Всё цело.
Своих я нашёл среди скирд. Ребята мне обрадовались, думали — убит. Стали подходить стрелковые роты, подвозят раненых. Мы развернули рацию и стали вызывать штаб полка. Подошёл Калинкин, командир девятой роты.
— Борис убит! — сказал он садясь.
Борис Казаков был первым убитым в нашем подразделении.
Калинкин рассказал, как всё было. Отходили рассыпным строем и перебежками. Первое время Казаков бежал, пригибаясь, а потом встал и пошёл во весь рост. Калинкин приказал ему согнуться, но тот ответил только одним словом: устал! Когда сзади раздался взрыв, Казаков упал. Больше он не поднялся. Осколок попал ему под каску, в затылок. С Казакова сняли рацию и вытащили документы.
Отступление...
ШЕСТОЕ октября, а мы всё ещё стоим на старом месте. Наблюдаем, молчим, и только ночью иногда пехота поднимает возню, однако с места не двигается.
Почувствовав нашу слабость, противник совсем обнаглел: разгуливает по станции Тундутово целыми компаниями, пасёт на лугу лошадей и ходит за картофелем в поле на нейтральную полосу. Почти каждое утро к ним подходит поезд, по-видимому, с боеприпасами, а мы наблюдаем за его дымком и молчим.
Конечно, самый лучший пункт наблюдения — водонапорная башня на станции Тундутово, но немцы это тоже понимают и по расписанию трижды в день обстреливают её из миномётов.
Сотни снарядов не могли свалить башню. Стоит она у них, как кость в горле. Тогда фашисты изобрели новый способ: с восходом солнца на их стороне появляются два танка, которые обстреливают башню. Если они попадают, облако красной пыли скрывает всё вокруг.
Обстреливали гитлеровцы и село: искали наш наблюдательный пункт. Но мы расположились в маленькой кривой избёнке, которая не вызывала у них подозрений.
Их составчик всё ходит. Командование отдало приказ накрыть его.
Сам состав нам, не виден. Просматривается только дым. Значит, надо переносить НП. Конечно, лучше всего обозрение с башни. Ничего не поделаешь, придётся лезть в пекло...
На рассвете показался поезд. Мы из башни сообщили данные батарее и подготовились корректировать стрельбу. Батарея ударила залпом, но снаряды упали с недолётом. Правда, второй уже накрыл цель.
Залпы следовали один за другим, молодцы ребята! На наших глазах взорвался паровоз, и к небу поднялось белое ползущее облако пара. Затем стали рваться боеприпасы. Взрывы в посёлке Тингута, куда подходил состав, продолжались очень долго. Позднее мы узнали, что на воздух взлетел ещё и склад боеприпасов.
Мы сидели на верхушке нашей башни и радовались успеху, когда минный залп потряс всё сооружение. Со всех ног мы пустились по лестнице вниз, чтобы скрыться в яме под башней. Алтухов разбил себе лоб, Скоробогатов вывихнул руку, я потерял пилотку — толкая друг друга, падая, поднимаясь, пока не очутились в станционном колодце, где вместо воды нашли только пауков.
Комбат Могилкин с нами вниз не побежал. Пушки наверху свирепствовали. Каждый залп оглушал так, словно мы сидели в пустой бочке. Обстрел длился полчаса. Чувствовали мы себя прескверно, но вылезать и искать Могилкина значило просто остаться без головы, а ему не помочь.
Первым наверх полез Недбайло и кликнул нас. Когда мы взобрались наверх, увидели там Могилкина. Он сидел и смотрел вокруг из бинокля.
— Сатана! — вырвалось у меня. — И мины его не берут.
Когда мы вышли на площадь, над нами замаячила «рама». Пошла на бреющем и давай обстреливать нас из всех своих пушек и пулемётов. Мы заметались по площади, ища укрытия на дороге, потом сползли в кювет. «Рама» кружила ещё минут десять, а потом улетела.
Все мы оказались целы и невредимы. Только у Могилкина пули пробили околыш фуражки, а одна застряла в шинели.
— Гадюки, — выругался комбат. — Шинель-то новая...
ВЧЕРА, 12 декабря, перед вечером двинулись к реке Царице.
Бригада сосредоточилась недалеко от Верхней Царицы в немецких блиндажах и землянках. Начпроды отстали, и нам разрешено съесть НЗ.
Часов в двенадцать Могилкин кончил говорить по телефону и с улыбкой сообщил, что нас вызывают в штаб бригады. Наверное — идти в разведку...
И вот мы уже в маскировочных халатах, навьюченные автоматами и гранатами. Алтухов и Недбайло обсуждают задачу, а я злюсь, ворчу и проклинаю гитлеровцев, погоду, мокрые ноги в сырых валенках.
Кажется, дошли. Впереди уже слышно слабое урчание моторов. Справа и слева от нас — редкая артиллерийская перестрелка, слышны пулемётные очереди. Впереди совершенно тихо, мы немного страшимся этой тишины. И вдруг — две чёрные точки.
— Хальт! — крикнул фашист и щёлкнул затвором.
Для нас это было настолько неожиданно, что мы метнулись в разные стороны. Я зацепился за что-то ногой и с размаху упал на землю. Автомат отлетел.
Гитлеровцы открыли огонь. Пули свистели над моей головой. Я попробовал освободить ногу: не тут-то было, её словно канатом сдавил какой-то провод.
Ребята должны уйти. Если они сейчас начнут возвращаться, немцы перебьют всех нас, как котят, и разведзадание полетит к чёрту. Наверное, им там не легче из-за меня. Что ж, война есть война...
Сколько кошмарных мыслей промелькнуло в моей голове за эти мгновения! В обычное время этакое не передумаешь за целые сутки. Справа и слева строчили пулемёты. Смерти я не боялся. Я знал худшее: попаду живым в руки врага, меня не расстреляют, не отправят в лагерь для военнопленных, а будут истязать и мучить.
Фашисты вскоре прекратили стрельбу и стали о чём-то совещаться. Только одна мысль сверлила голову: так попасться!.. Словно глупый заяц! Приподнявшись, я не увидел своего автомата. Вероятно, он глубоко увяз где-то в снегу. Я вспомнил о пистолете, вытащил его из кармана и взвёл курок. Двое гитлеровцев вылезли из окопов и шли ко мне, о чём-то споря. Повернувшись вниз лицом, я выбросил правую руку в сторону, а левую подогнул под себя, зажав в ней рукоятку пистолета. Смерть я приготовился встретить в бою.
— Капут! — сказал один, толкнув меня ногой. Потом меня стали пинать. Я делал вид, что убит. Они начали спорить между собой, и я понял: делят валенки.
Левая щека на снегу совсем застыла, по телу прокатывались мурашки. Один из гитлеровцев воткнул свой автомат ложем в снег сел на корточки и стал стягивать с меня валенки. Я придерживал валенок ступнёй ноги, и он никак не мог стащить его с меня и ругался. В это время второй фашист зашёл с правой стороны. Момент оказался удобным. В миг я повернулся на левый бок и, не целясь, выстрелил в сидящего немца. Тот бросил мои ноги, развёл руками и издал протяжный и удивлённый звук: «О-о-о!» Так же, не целясь, я выстрелил во второго гитлеровца. Тот шагнул и тоже осел в снег. Схватив стоявший рядом автомат, я бросился наутёк.
Сидевшие в окопах фашисты, видимо, поняли в чём дело, и открыли огонь из автоматов и пулемётов. Но меня они уже не видели и стреляли наугад. Вскоре я обнаружил след, он привёл меня в какую-то лощину.
— Стой, кто идёт? — по голосу я узнал Недбайло...
Почти всё время после этого мы шли молча. И чем больше мы шли, тем больше я начинал зябнуть. Не мог успокоиться... Вспышки ракет оказались уже позади, но деревни всё не было. Тогда мы взяли левее и вскоре оказались на окраине занятого врагами села.
Решили пройти по улице и, свернув в проулок, выйти из села с тыла. Пароля мы не знали, приготовились, если встретятся патрули, перебить их и уйти в поле. Часовых мы не боялись, так как они стоят у назначенных им объектов и не трогают проходящих по улице.
К нашему счастью, патрулей не было. Видимо, зашли погреться и разбудить смену.
В селе стояло много танков, бронетранспортёров, крытых бортовых и легковых машин. Пройдя длинную улицу и переулок, мы свернули ещё раз и вышли в поле. Передовую перешли, так никого и не встретив.
ДАТА неизвестна. Ноябрь, 1942 год. Только сейчас вернулись из разведки. Дело было так. Как и всегда, мы шли растянутой шеренгой по одному. Пономаренко — чуть поодаль: создавал видимость командира. Каждый думал о своём, но все вместе мы присматривались к противнику, запоминая его технику, людей и вообще, где и что стоит.
По улицам пешком и на машинах двигались немцы. Около изб, в огородах и возле сараев стояли машины, лошади, пушки, танки, мотоциклы. Кое-где виднелись небольшие склады боеприпасов и горючего. Привыкнувшие к будням войны и занятые каждый своим делом, фашисты не обращали на нас никакого внимания, ведь мы были одеты в их форму.
Мы уже прошли несколько улиц и приближались к окраине, откуда била батарея вражеских десятиствольных миномётов. Изредка перекликались орудия и лопались неподалёку наши снаряды. Так бывает почти всегда перед началом боя. Внезапно мы услышали русскую речь, перемешанную с украинскими словами.
— Мыкола! Мыкола! Абраменко! Ты как сюда попал?
Сердце у каждого из нас оборвалось. Все мы прекрасно осознавали нависшую над нами опасность. Судьба сыграла с нами злую шутку.
— Мыкола! Что же ты молчишь? — голос прозвучал уже совсем рядом с нами.
— А ты разве меня знаешь? — равнодушно отозвался Николай Абраменко.
Всё ещё не останавливаясь, мы оглянулись. Рядом с Абраменко семенил парень лет двадцати в немецкой форме и с нашивкой «РА».
Николай узнал в «раушнике» своего односельчанина Прокопа.
Делать было нечего, надо было дать возможность Николаю переговорить с власовцем, чтобы поскорее избавиться от него.
Прокоп, оказывается, знал, что Николай уходил с отступающими частями Красной Армии, и считал, что он либо погиб, либо где-то в тылу. Предположить, что он у немцев, власовец не мог: Николай — комсомолец. Абраменко врал ему о своей судьбе...
Казалось, всё шло хорошо, ведь мы ушли довольно далеко от места встречи. «Раушнику» уже пора было возвращаться к своим. Но он внезапно заметил, что Николай несёт радиостанцию, а на рукаве у него нет нашивки, как у всех власовцев, одетых в фашистскую форму.
— Как же это, Мыкола, ты в нашей армии, с радиом и без нашивок? Радио ведь нашим не дают, а нашивки носить заставляют всех обязательно...
— Да что ты? — отвечал Николай. — Не всем же стрелять. Меня на радио учили, вот я и передаю команды,
— Послушай, дружище, — не выдержал Пономаренко, — и чего это ты прицепился к нам как смола? Поговорил и хватит. Хочешь ещё поговорить, отпросись и приходи в гости. Вон там мы стоим, — указал Пономаренко на конец улицы.
— Нет, — твердил власовец, — что-то тут не то.
Немцев поблизости не было. Неподалёку был какой-то двор. Алтухов открыл решётчатые ворота, пропустил в них Николая и власовца, сам тоже прошёл за ними, а нам подал сигнал остаться на улице. Так мы и стояли, вслушиваясь в каждый звук и оглядываясь по сторонам.
Прошла томительно долгая минута, потом другая, из-за сарая послышалась какая-то возня, приглушённый стон. Что-то упало с глухим стуком. Мы застыли в ожидании, готовые к любой неожиданности.
Из-за сарая вышел, сгорбившись, Николай. Мне показалось, что в глазах его стоят слёзы. Вслед за ним появился Алтухов, повозил кинжалом по земле и воткнул его в ножны.
— Пошли, — сказал он, не глядя на нас...
Мне было жаль Николая, я понимал, как ему тяжело. Ему ведь и семнадцати нет!
Выйдя на окраину, мы как на ладони увидели весь район обороны противника. Вскоре мы передали в штаб все необходимые координаты.
Мы выбрали из записей Мартыненко самый трудный и трагический период двух лет войны.
В июле 1944 года Мартыненко со своей частью воюет на Украине. На стало многих его друзей: погиб Недбайло, ранен и отправлен в тыл комбат Могилкин. С боями взят Львов, пересечена польская граница. В октябре Мартыненко участвует в боях под Дуклей, а январь 1945 года встречает под Варшавой.
Мартыненко прошёл с боями Польшу и Германию. Дрался за порт Хорст, вступил в Берлин, где участвовал в уличных боях.
Его записи кончаются датой 12 мая 1945 года. Вот что он записал в своих дневниках в этот день:
ВЧЕРА двинулись на восток. Сюда, где мы стоим, придут союзники.
Война кончилась! Вы слышите, война кончилась!
Дневник подготовил Зорий ШОХИН (1971)
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
★ ★ ★
Поддержать канал:
- кошелек ЮMoney: 410018900909230
- карта ЮMoney: 5599002037844364