1892 год
«Таганрог. По слухам, существует предположение ввести в городских начальных школах, подобно тому, как это практикуется за границей, для каждого учащегося особую санитарную тетрадь, в которую будут вноситься, по мере возраста ребенка, сведения о состоянии его здоровья, о том, когда и какой болезнью страдал он, к каким заболеваниям имеет склонность учащийся и пр.». (Приазовский край. 252 от 30.09.1892 г.).
1895 год
«Ростов-на-Дону. Нам сообщают о следующем оригинальном случае, имевшем недавно место в Ростове. Некто В-ов находился два года в связи с женщиной, старше его летами, и затем, найдя подходящую невесту, решил развязаться со своей прежней «пассией». Покинутая женщина первоначальна умоляла В-ва, грозила и, наконец, по совету какой-то знахарки, задумала помешать браку своего возлюбленного. С этой целью она взяла горсть соли, ладану и земли и, придя в квартиру изменника в день свадьбы, начала производить какие-то, ей одной понятные манипуляции. В-в, выйдя зачем-то из комнаты, застал ее, так сказать, на месте преступления и, недолго думая, изрядно поколотил «колдунью», разбросав по улице все ее снадобья, так как он, в свою очередь, был глубоко убежден, что землей и ладаном она действительно помешала бы совершению таинства брака. Теперь вся эта история должна закончиться в камере мирового судьи: В-ов обвиняет свою бывшую сожительницу в колдовстве и кощунстве, а та его – в нанесении побоев. Считаем не лишним отметить, что В-во довольно развитый человек и окончил курс харьковского уездного училища». (Приазовский край. 253 от 30.09.1895 г.).
1898 год
«Из прошлого. Если так обстояло дело в центральной России, то нечего удивляться порядкам, существовавшим в то время в отдаленной Сибири. Взяточничество там не считалось предосудительным, и все знали, какие должности и сколько дают дохода, кроме жалования. Винный откуп особенно щедро награждал чиновников, но самым доходным местом были должности горных исправников. В конце концов о злоупотреблениях в восточной Сибири слухи дошли до Петербурга, и оттуда вскоре не замедлила выехать сенаторская ревизия. Несколько чиновников было смещено, но, в общем, заметных результатов для края ревизия не имела. Зато сильно подтянул сибирских чиновников, вскоре после этой ревизии, новый генерал-губернатор Муравьев (Амурский). Это была необыкновенно деятельная, энергичная и честная личность, тем не менее, во время его отлучек из Иркутска закоренелые сибиряки-чиновники успевали обделать свои делишки, пользуясь наивностью и добродушием заместителя начальника края губернатора Венцеля. Про этого Венцеля автор записок приводит такой анекдот.
В отсутствие Муравьева начальник штаба и провиантмейстер заключили с некоторыми иркутскими купцами контракт на поставку разных припасов для Амурского края. Венцель утвердил контракт своей подписью. По возвращению в Иркутск, Муравьев призвал к себе Венцеля и, взволнованный, обратился к нему с такой речью:
- В числе многих неприятных для меня случаев в мое отсутствие, выдается особенно контракт на поставку продовольствия для Амурского края. Прошу выслушать: хлеб на рынке 35 копеек пудовка, по контракту видано купцам по 2 рубля 25 копеек.
- Ай, ай, ай, - воскликнул Венцель.
- Крупа на базаре по 1 рублю 50 копеек, в контракте же она по 3 рубля 50 копеек.
- Ай, ай, ай, - качал головой Венцель.
- Горох стоит 70 копеек, по контракту же 2 рубля 70 копеек.
- Ай, ай, ай, - вздыхает Венцель и спрашивает, кто же подписал этот ужасный контракт, и на ответ Муравьева:
- Подписали вы, ваше превосходительство!
- Ай, ай, ай, - простонал, ломая руки, Венцель.
Как ни был взбешен Муравьев, но такая непосредственная наивность Венцеля обезоружила его, и он не мог удержаться от смеха. С этим Вецелем вообще много было курьезов. Раз в числе представлявшихся ему лиц был у него молодой офицер, который, возвращаясь от губернатора, умер на лестнице в губернаторском доме от аневризма сердца. Случай этот произвел сильное впечатление на Венцеля. Вскоре после этого к нему, в числе просителей, пришла какая-то барынька. Венцель не мог удовлетворить ее просьбы в виду неосновательности претензий. Барынька, рассердившись, обозвала губернатора колпаком.
- Какой вы губернатор? – кричала она. – Не губернатор, а колпак!
Венцель в свою очередь вспылил.
- Вижу, сударыня, - ответил он, - что вы дура, дура.
И скрылся в кабинет. Но там вдруг пришла ему мысль, что может быть он очень сильно поразил просительницу и, вспомнив внезапную смерть офицера, сильно перетрусил.
- Ради Бога, - сказал он случившемуся чиновнику, - идите скорее, узнайте, что делается с барыней, которая обругала меня колпаком.
Чиновник скоро возвратился и отрапортовал, что «барыня идет по улице и громко ругает ваше превосходительство».
- Слава тебе, Господи! – обрадовался Венцель и перекрестился». (Приазовский край. 258 от 30.09.1898 г.).
1899 год
«Таганрог. Возникающие между отдельными учреждениями пререкания по тому или другому поводу иногда очень тяжело отзываются на тех, кому приходится попасть в канцелярские переписки. Так, 25-го сентября одного рабочего на котельном заводе «Нев, Вильде и К°», некоего Василия Романенко, искусала собака, признанная ветеринарным врачом подозрительной в отношении бешенства. Романенко, в виду опасности его положения, должен был быть немедленно отправлен в Харьков на бактериологическую станцию для прививок, и пристав 2-го участка письменно потребовал на это из городской управы 10 рублей. Но управа, усмотрев, что Романенко принадлежит к таганрогским мещанам, не сочла нужным выдать требуемые деньги и отправила переписку в мещанскую управу. Последняя отослала переписку к приставу, объясняя, что в ее распоряжении нет специальных средств на подобного рода расходы, пристав направил ту же переписку в распоряжение городского полицейского управления, а несчастный человек, искусанный бешенной собакой, ежечасно подвергаясь опасности заболеть, сидит три дня у моря и ждет погоды – ждет пока лица, ведающие народным здравием, выяснят, наконец, в благородном споре, на какие же именно средства он может ехать в Харьков».
«Таганрог. Антрепренер Н. Н. Синельников обратился к председателю таганрогской театральной комиссии И. М. Шедеви по поводу напечатанного в нашей газете постановления этой комиссии с письмом следующего содержания:
«Признаюсь, меня немало удивило постановление театральной комиссии, равно как и появление в газете этого постановления. Конечно, комиссия может признавать премьерами артистов по своему усмотрению, но считаю долгом завить, что такое поспешное признание может, пожалуй, оскорбить многих артистов. Госпожа Блюменталь-Тамарина, пользовавшаяся большим успехом даже в Петербурге, где в текущем летнем сезоне петербургская пресса отзывалась о ней с большой похвалой: «одна из лучших современных актрис на свое амплуа», вправе была ожидать признание со стороны комиссии. Известная артистка Понизовская и молода талантливая Журина, уверяю комиссию, так же не заслужено обойдены. Господин Вадимов, пользовавшийся большим успехом в течение двух сезонов в Новочеркасске, господин Петровский, украшение любой русской сцены, считаются в Ростове также премьерами труппы, и мне очень жаль, что комиссия обошла их молчанием. Ваш покорный слуга имеет честь пользоваться успехом во многих больших центрах и также огорчен запрещением комиссии считать себя премьером. Я отнюдь не добиваюсь, чтобы комиссия признала многих артистов моей труппы желательными для Таганрога, но мне казалось, что такого рода постановление, если оно даже вытекает из договора, может быть мне предъявлено после того, когда комиссия ознакомится с моей труппой и репертуаром».
Председатель театральной комиссии в ответ на это сообщил господину Синельникову следующее:
«Комиссия не отказала бы себе в удовольствии считать вас премьером ростовской труппы, участие которого в таганрогской труппы весьма желательно, если бы ваша фамилия значилась среди фамилий других артистов в представленном вами списке. Затем, что касается г-ж Блюменталь-Тамариной, Понизовской и Журиной и господ Вадимова и Петровского и других, то комиссия, не осведомленная об их артистическом положении, умолчала о них, нисколько этим не желая умалить их достоинства, но, оставляя суждения об этом до поры, до времени, признала премьерами лишь трех лиц, о которых она имеет достаточно положительных сведений. В газете же постановление комиссии появилось потому, что сведения, в городской управе, не составляют тайны и сообщаются представителям печати, согласно их просьбы».
Тонкая наука – дипломатия».
«Азов. Получив распоряжение областного начальства о приведение Азова в должное санитарное состояние, местный полицейский пристав начал действовать. Первым делом он решил, что антисанитарнее городских площадей и общественных ретирад ничего не придумаешь, а потому «запротоколил» азовское городское общественное управление. Отсюда и возник разлад между азовскими санитарами, для ликвидации которого областным правлением назначена особая санитарная комиссия. Проведав про дерзновение пристава, поднявшего руку на общественное управление и, косвенно, на городского голову, как председателя санитарной комиссии, последний в ярость пришел. «Как, я – голова, и на меня протокол!» И был день и была ночь, во время которых площадь немножко, как говорят малороссы, «почипурили», поубавили «злачности» в местах, коим злачными быть надлежит, а затем позвали пристава, прося его уничтожить протокол. Но пристав оказался стойким и не пожелал исполнять этой просьбы. Тогда почтенный лорд-мэр пригласил городового врача и пошел походом уже на самого пристава. Явились, у пристава тоже «санитария» куда-то сбежала, и остались только грязь да вонь. Запротоколили пристава.
Ликует врач, молчит в недоумении пристав – поборник чистоты. Недолго, впрочем, он молчал. Не стерпело сердце его, хватила душу жажда мести и, отделавшись от ошеломляющего эффекта, с протоколом в резерве, он решил опят «действовать». В результате на сей раз получилась поездка в городскую больницу и богадельню, которыми заведует городовой врач. А раз на городской площади и в помещении полиции антисанитария царит, то естественно, что и в больнице за грязью дело не стало. Натурально, и здесь осмотр кончился составлением протокола. Выводить отсюда «мораль», что начинать санитарную эпопею следовало бы с простых обывателей, а не с самих себя, мы не решаемся, ибо в данном случае азовские санитары, видя бревна в глазах обывателей, не упустили из виду и скромные «сучки» своих собственных очей. Беспристрастие, больше которого себе трудно и представить». (Приазовский край. 256 от 30.09.1899 г.).