От царского гнева Булгарина обычно выручало жандармское управление. А.Х. Бенкендорф всегда спешил подсказать императору, что в общем и целом порицания заслуживает не Булгарин, а Пушкин: «Перо Булгарина, всегда преданное власти, сокрушается над тем, что путешествие за кавказскими горами и великие события, обессмертившие последние годы, не придали лучшего полёта гению Пушкина». Глава секретной полиции имел в виду то, что поездка Пушкина на Кавказ в 1829 г. не оправдала надежд правительства. Поэт не сочинил оды в честь «великих событий» — победы русского оружия над турками, а его «Путешествие в Арзрум», опубликованное в отрывках в 1830 г., было чуждо духу казённого патриотизма.
Бенкендорф считал крамольным и пушкинского "Бориса Годунова", как трагедию о Смуте, зато рекомендовал императору прочесть булгаринского «Дмитрия Самозванца», в котором тот нашёл бы «много очень интересного и в особенности монархического, а также победу легитимизма».
Однако, не взирая на старания Бенкендорфа, царь более не жаловал Булгарина. Николай I не мог простить журналисту его либеральное прошлое, а равно его польское происхождение. Не забыл он и нелестные рекомендации Жуковского. В 1831 г. Николай I выразил своё отношение словами: «Булгарина и в лицо не знаю, и никогда ему не доверял».
Бенкендорфу, конечно, нетрудно было исполнить пожелание государя и закрыть журнал Булгарина. Но он не сделал этого, и бульварный писатель смог беспрепятственно продолжать войну против Пушкина. В декабре 1830 г. он опубликовал полу-фантастическую повесть, в которой действует "попаданец" из времён царя Алексея Михайловича, - стольник Свистушкин. Пошлостью и грубостью эта повесть превзошла всё изданное ранее. Герой повести, стольник Свистушкин, отрекается от своего потомка — поэта Пушкина: «Какой это потомок мой? Это маленькое зубастое и когтистое животное, не человек, а обезьяна»; «…мой потомок похож на обезьяну, а книжник назвал ещё его славным человеком за то только, что он пишет сказки о ворах и негодяях». (Булгарин имел в виду поэмы Пушкина «Братья-разбойники» и «Цыганы»).
В конце концов Пушкин нашёл способ принудить Булгарина прекратить «грубианскую полемику». Ещё в мае 1830, Пушкин писал, в письме к Плетнёву : «Знаешь ли что? у меня есть презабавные материалы для романа „Фаддей Выжигин“. Теперь некогда, а со временем можно будет написать это». Как известно, Булгарин прославился своим романом «Иван Выжигин», вышедшим в 2-х томах, и бывшим суперпопулярным. По этой причине Пушкин решил дать своему будущему «историко-нравственно-сатирическому роману XIX века» наименование «Настоящий Выжигин». План романа был опубликован в «Телескопе» в 1831 году. Названия глав отражали реальные эпизоды из жизни Булгарина: "Выжигин грабит Москву"; "Выжигин перебегает"; "Выжигин без куска хлеба". "Выжигин ябедник". "Выжигин торгаш"; "Выжигин игрок". "Выжигин и отставной квартальный"; "Видок или маску долой!" и пр..
В той же статье, подписанной псевдонимом Ф. Косичкин, автор романа предупредил Булгарина, что роман «поступит в печать или останется в рукописи, смотря по обстоятельствам».
Булгарин внял предупреждению. Он признал своё поражение и прекратил газетную войну, не ответив на две последние критические атаки Пушкина.
Но, не вдаваясь в существо их полемики, обыватели от литературы мерили творчество Пушкина и Булгарина одним аршином.
29 декабря 1829 г. московское Общество любителей российской словесности рассмотрело вопрос о пополнении своих рядов. Секретарь, как значилось в отчёте, прочёл «предложение об избрании в члены Общества корифеев словесности нашей: А.С. Пушкина, Е.А. Баратынского, Ф.В. Булгарина — и отечественного композитора музыки А.Н. Верстовского. Единодушное согласие членов было подтверждено удовольствием публики, изъявивших оное в громких рукоплесканиях». 1 января 1830 г. отчёт был опубликован в газете князя Шаликова «Московские ведомости».
Компания, принятая в Общество, была вполне приличной, - за исключением Фаддея Булгарина. Припомнив этот случай в 1834 г., поэт писал, в письме
М. П. ПОГОДИНУ
Около (не позднее) 7 апреля 1834 г. Из Петербурга в Москву
"Радуюсь случаю поговорить с Вами откровенно. Общество Любителей поступило со мною так, что никаким образом я не могу быть с ним в сношении. Оно выбрало меня в свои члены вместе с Булгариным, в то самое время, как он единогласно был забаллотирован в Английском клубе (NB в Петербургском), как шпион, переметчик и клеветник, в то самое время, как я в ответ на его ругательства принужден был напечатать статью о Видоке; мне нужно было доказать публике, которая вправе была удивляться моему долготерпенью, что я имею полное право презирать мнение Булгарина и не требовать удовлетворения от ошельмованного негодяя, толкующего о чести и нравственности. И что же? В то самое время читаю в газете Шаликова: Александр Сергеевич и Фаддей Венедиктович, сии два корифея нашей словесности, удостоены etc. etc. Воля Ваша: это пощечина. Верю, что Общество, в этом случае, поступило, как Фамусов, не имея намерения оскорбить меня.
Я всякому, ты знаешь, рад.
Но долг мой был немедленно возвратить присланный диплом; я того не сделал, потому что тогда мне было не до дипломов, но уж иметь сношения с Обществом Любителей я не в состоянии.
Вы спрашиваете меня о «Медном всаднике», о Пугачеве и о Петре. Первый не будет напечатан. Пугачев выйдет к осени. К Петру приступаю со страхом и трепетом, как Вы к исторической кафедре. Вообще пишу много про себя, а печатаю поневоле и единственно для денег: охота являться перед публикою, которая Вас не понимает, чтоб четыре дурака ругали Вас потом шесть месяцев в своих журналах только что не по матерну. Было время, литература была благородное, аристократическое поприще. Ныне это вшивый рынок. Быть так".
Так же, в пушкинском Дневнике, от 17 марта 1834 г. можно прочесть:
"17 марта. Вчера было совещание литературное у Греча об издании русского Conversalion's Lexikon. (Энциклопедический лексикон. (Немецк.)) Нас было человек со сто, большею частию неизвестных мне русских великих людей. Греч сказал мне предварительно: «Плюшар в этом деле есть шарлатан, а я пальяс: пью его лекарство и хвалю его». Так и вышло. Я подсмотрел много шарлатанства и очень мало толку. Предприятие в миллион, а выгоды не вижу. Не говорю уже о чести. Охота лезть в омут, где полощутся Булгарин, Полевой и Свиньин."
На обеде в книжной лавке А.Ф.Смирдина 19 февраля 1832 года, Пушкин завуалированно назвал Булгарина и Греча - разбойниками.
Сохранился рассказ Н.И.Греча, единственного почитателя Булгарина (это о них писал И.А.Крылов: «Кукушка хвалит Петуха за то, что хвалит он Кукушку»), про званый обед у издателя А.Ф.Смирдина: «Нам с Булгариным довелось сидеть так, что между нами сидел цензор Василий Николаевич Семёнов, старый лицеист, почти однокашник Александра Сергеевича [выпуск 1820 года]. Пушкин на этот раз был как-то особенно в ударе, болтал без умолку, острил преловко и хохотал до упаду. Вдруг, заметив, что Семёнов сидит между нами, двумя журналистами, которые, правду сказать, за то, что не дают никому спуска, слывут в публике за разбойников, крикнул с противоположной стороны стола, обращаясь к Семёнову: “Ты, брат Семёнов, сегодня словно Христос на горе Голгофе”. Слова эти были тотчас всеми поняты. Я хохотал, разумеется, громче всех».
Одно из последних упоминаний Пушкина о Булгарине дошло до нас в воспоминании Владимира Соллогуба.
В ноябре 1836 года граф Соллогуб и Пушкин забрели к Смирдину, и Соллогуб начал импровизировать:
Коль ты к Смирдину войдешь,
Ничего там не найдешь,
Ничего ты там не купишь,
Лишь Сенковского толкнешь
А Пушкин, смеясь, закончил:
Иль в Булгарина наступишь.
Нравственная победа осталась за Пушкиным. В этом никто не сомневался почти 200 лет. И только в наше время вдруг стали подниматься голоса за Булгарина, - и против Пушкина...