Бабушка лежала за стеной и постанывала. У нее был орлиный нос и жёлтые выцветшие глаза. Мимо нее ходили крадучись, и я в том числе. Хотя больше всего мне хотелось выкинуть рядом с ней что-нибудь запрещённое – громко крикнуть, разлить лекарства. Но я была послушной и не нарушала серьезные «нельзя». Нарушала, конечно, но только сама с собой. Когда уверенность, что никто не видит, была железной.
Бабушка лежала в проходной комнате, где кто-то всё время был. Она переговаривалась с ними, иногда жалобно и плаксиво, иногда сухо по-деловому. Она всегда говорила о своей смерти, другие темы её не увлекали.
Однажды долго никто не заходил. Я сидела в кресле напротив и смотрела на её рельефный профиль. Старость делала линии на её лице четкими, как на контурных картах, и это вызывало во мне прилипчивое отвращение, которое не дает отвернуться и не смотреть туда, куда смотреть бы не следовало.
Бабушка путала меня с другими родственниками, причем даже с мужчинами. Она могла обратиться ко мне «Андрей» – это был её сын, рано умерший от водки, мой дядя.
Сегодня она вдруг меня узнала.
- Тата, – позвала она, – сядь сюда. И похлопала ладонью по кровати.
Я ненавидела, когда меня называли Тата. В этом было что-то для меня унизительное, настойчиво навязываемая убогость, будто я не заслуживала даже простого своего имени, которое тоже нравилось мне не особо. Я бы лучше была Леной или Наташей.
Я села. От бабушки пахло. Я старалась вдыхать через раз.
- Это наш последний с тобой разговор, – сказала бабушка.
Спорить с ней не хотелось. Без меня хватало желающих её разубеждать.
- Как у тебя в школе? Учишься? – спросила бабушка.
- Учусь.
- Нравится?
- Нет.
- Но ты учись, Таточка. Всё потом пригодится, когда вырастешь. Неграмотным ой как плохо.
- У меня одни пятёрки, ты же знаешь.
- Ну добре, раз так.
Бабушка вздохнула и отвернулась. «Давая понять, что аудиенция окончена» – озвучил внутри меня голос, который многое из окружающего озвучивал фразами из зачитанных романов.
Бабушка не обманула, больше мы с ней не поговорили. Она жила долго, я выросла и стала совсем взрослой, когда она умерла. Но узнать меня ещё раз она не захотела.
Зато со мной остался её взгляд, смотрящий мимо. Невидящий меня взгляд, направляемый в то, что мне ненавистно или безразлично.
Потом я встречала других людей, на которых так же не смотрели, точнее смотрели сквозь. Они кажутся родными, и я до сих пор выбираю их как своих, чтобы дружить или общаться.
Но с определённого момента я научилась разворачиваться от бабушкиного взгляда. В её вечности всё останется по-прежнему, если я не сяду к ней на кровать.
Она как смотрела, так и смотрит во что-то своё – в 4 класса образования и старшую школу, которую она не смогла окончить, а ей хотелось. Она была смышлёная.
Смотрит в своё смущение, пока более успешные её подружки хватают себе перспективных парней, лишь разок скользнувших отчуждённым взглядом по ней, бедно одетой и потерявшей родителей.
Бабушка – старая колдунья, укравшая внучкину душу в свой мир.
Но как бы сильно мы ни любили, однажды наступает момент, когда зрелости становится достаточно, чтобы выйти из-под этих чар.
