Всем привет, друзья!
Рассказывает Д. М. ХОЛЕНДРО, участник Великой Отечественной войны
ДВА сотрудника фронтовой газеты, я и мой постоянный спутник по командировкам на передний край фотокорреспондент Николай Ксенофонтов, в ночь с 15 на 16 апреля 1944 года разыскали в Алуште командира танкового полка подполковника Малышева. Полк его неудержимо наступал первым через Феодосию, Судак, по Южному берегу Крыма...
В окружении других офицеров подполковник Малышев выглядел невысоким, щуплым, скромным. На нём была сильно потёртая кожаная куртка.
— О чём же рассказывать? — спросил подполковник, потягиваясь. — Может, отложим до утра? Спать охота. — Он встряхнулся: — Ну, ладно. Неизвестно, что будет утром.
— Первым прорвался экипаж лейтенанта Савельева, — рассказывал Малышев. — Мы представили его к званию Героя Советского Союза. Хотите, позову?
Но позвать не пришлось. С Героем Советского Союза лейтенантом В. Савельевым я встретился после освобождения Крыма. А тогда к крыльцу подбежал штабной офицер и передал Малышеву, что получен приказ срочно выступать на Ялту. Загремели танковые люки, заурчали моторы.
— Ну вот и отдохнули, — сказал Малышев извиняющимся голосом. — Договорим в Ялте.
Мы попросили командира полка взять нас с собой Малышев усмехнулся:
— На курорт торопитесь?
— В Ялте дом Чехова, — ответил я. — Хочется побыстрей узнать, цел ли?
— Да, — покивал головой подполковник, надевая танковый шлем. — Это важно. Я и сам непременно схожу туда. Помпохоз!..
Помощник по хозяйственной части получил приказание посадить нас на первый бензовоз с соляркой, который двинется вслед за танками.
— В танках нет места, — ещё раз извинился Малышев, разведя руками. — До Ялты!..
И больше мы его не видели. Никогда.
...Мы приехали в Ялту ранним утром, на грязном и вонючем бензовозе. Мы сидели сверху, крепко ухватившись руками за скользкие поручни, и я помню, как толкал Колю ногой, когда голова его безвольно клонилась во сне и начинала болтаться, фотоаппарат раскачивался, натирая шею тонким ремешком, а я кричал: «Коля!»
Глупо было погибнуть на войне, сорвавшись с бензовоза. Коля распахивал глаза, и мы хохотали, два счастливых фронтовых газетчика... Неожиданно и ярко вспыхивала на голом камне гор весна. То белой сливой, то фиолетовым персиком. В Ялте наш бензовоз завалили ветками сирени смеющиеся и плачущие от радости жители города.
Мы прошли вдоль развалин набережной у моря и вдоль других развалин у гремящей речки, расспрашивая дорогу к дому А. П. Чехова. И вдруг увидели на стволе одного зелёного дерева листок: «17 апреля в Ялте состоятся похороны подполковника Малышева, павшего геройской смертью в боях за освобождение Советского Крыма от немецких захватчиков». Мелким шрифтом, на жёлтой бумаге. Наверно, это было первое объявление, отпечатанное в Ялтинской типографии после освобождения города. Где и как погиб Малышев?.. Долгие годы после войны напротив въезда в Никитский ботанический сад стоял танк, подорвавшийся среди ночи на противотанковой мине. Птицы часто сидели на стволе его опущенной пушки. Может быть, это и был танк Малышева?
К дому А. П. Чехова в Аутке мы с Колей подошли хмурые, подавленные. Белые стены дома за ещё голыми тополями и зелёными кипарисами были густо выщерблены осколками, а в окнах не было ни одного целого стекла. Постепенно сознанием овладевала мысль, что это и есть тот самый белый дом на ялтинской окраине, который построил для себя больной Антон Павлович Чехов, где он жил и писал. Писал «Даму с собачкой», «Трёх сестёр» и «Вишнёвый сад». Эту калитку открывали Бунин и Горький, Рахманинов и Левитан. И вот стоим перед ней мы с Колей, два военных спецкора в пыльных сапогах, хлопаем глазами и унимаем сердцебиение, расходившееся до стука в ушах...
Мы спустились по каменной лесенке с улицы в сад, быстро подошли к двери, и я постучал в неё кулаком. Никто не ответил. Тишина. Я поколотил громче. И тогда из глубины дома донёсся несмелый женский голос:
— Кто там?
— А кто тут есть?
— А вы кто?
— В город пришла Красная Армия, — сказал я.
Была секундная пауза. Потом голос зазвучал ближе и громче, но обращался не к нам, а ещё к кому-то в доме:
— Маша! Это свои! Свои пришли! Слышишь?
Двери распахнулись. Перед нами стояла, вглядываясь в нас и улыбаясь, высокая женщина в длинном тёмном платье, с белым шёлковым кашне на шее. Волосы, собранные в старомодный пучок. Тёмные глаза... А сверху, волнуясь, звал другой слабый голос:
— Где они? Идите сюда! Я не могу подняться. Лена!
Мы пошли наверх и оказались в тесной комнате с письменным столом и шкафами. В глубоком кожаном кресле сидела сестра вели кого писателя — Мария Павловна Чехова. Морщинистое лицо её светилось. Морщинистые руки, упираясь в подлокотники продавленного кресла, дрожали.
— Это от радости, — сказала она, — не могу встать.
Мы познакомились. Встретившая нас женщина назвалась Еленой Филипповной Яновой.
— Мой первый помощник и друг, официально — заместитель директора музея, — сказала Мария Павловна. — Я бы умерла без неё... Господи, свои, свои! Видишь, Лена? Неужели это так? Вы хотите есть?
Последний раз мы ели вместе с Малышевым, но оба поспешно затвердили:
— Нет, нет!
Рядом с нами была Мария Павловна, любимый и долголетний сподвижник Чехова, мы знали о ней из книг и, конечно, страшно робели и смущались. А Мария Павловна всё больше становилась похожей на себя — ту, из книг, добрую, простую, порой обескураживающе искреннюю, порой даже едкую.
— Лена! Угостим их кофе. Мы пьём кофе. Сахару у нас нет и в помине, но кофе хороший. Но военному времени, конечно. Кажется, что хороший... Но ведь вы давно не пили кофе?
— Четыре года.
— А сколько вам лет?
— Мне — двадцать два. А Коля постарше. Ему уже двадцать шестой.
— Мальчишки!
— Почему же? — заступился я за Колю. — Он недавно женился и отправил жену с фронта в Краснодар.
— Слышишь, Лена? Это несуразно — жениться на войне, отправлять от себя жену куда-то! Совершенно несусветный поступок! Но зато очень по-русски. Немец на такое сроду не решился бы!
— A у вас в доме стояли гитлеровцы?
— Да. Стоял один майор. Герр майор! Он был ужасный хам и пьяница и портил вещи. Но зато сами немцы — все боялись его, и никто в дом не ходил. Так что нам, видите, даже повезло, если не считать, что этот майор испортил несколько дорогих вещей. Всё прошло, как кошмар!..
Елена Филипповна обещала провести нас, первых после освобождения города посетителей музея, по дому, а пока мы пили кофе, держа белые чашечки грязными (проклятый и прекрасный бензовоз!) руками, и слушали рассказы о жизни Ялты в долгие месяцы оккупации.
— Простите, Мария Павловна. Отчего дом без стёкол и в щербинах? — спросил Коля.
— Бомбы! Отступая, они бросили четыре бомбы на наш дом. Вчера вечером. Уже в темноте. Довольно близко. Но не попали. К счастью!
Да, конечно, могло быть хуже, могли всё разграбить, сжечь, могли попасть бомбы, но и сейчас стены были в конопатинах от града осколков, на полах и террасах валялись куски штукатурки, взрывной волной вышибло стёкла, и по всему дому гуляли сквозняки. Надо было что-то предпринимать.
Мы простились и почти бегом кинулись к временному коменданту Ялты генерал-майору Горбачёву. Его дивизия вслед за танками Малышева вошла в город и уже готовилась идти дальше, к Севастополю. Я попросил у генерала помощи, чтобы как-то организовать немедленный ремонт дома-музея, хотя бы вставить стёкла.
— Жизнь в городе налаживают партизаны, — сказал молодой, богатырски рослый генерал, — сейчас приглашу их комбрига.
Он взялся за телефон.
Комендатура находилась в доме, стоявшем возле нынешнего летнего кинотеатра «Чайка», у гостиницы «Ореанда». Партизанские штабы размещались рядом. Быстро пришёл маленький, но крепкий, подвижный командир партизанской бригады Вихман. На нём было много оружия — трофейный пистолет и, кажется, даже гранаты. Генерал Горбачёв объяснил ему, что требуется. Вихман сказал:
— Стёкол у нас нет. Замазки нет. Ничего нет, кроме вина. Ещё две цистерны обнаружили, которые гитлеровцы залили вином и хотели увезти из «Массандры». Надо поворошить этих, из бывшей городской управы. Что-нибудь придумаем.
Мы пошли к жёлтому зданию на берегу речки, где ещё недавно гнездилась германская тайная полиция. Убегая, гестаповцы сожгли изобличавшие их бумаги, многие порвали и разбросали. В пустых окнах здания, обрамлённых копотью, кружились бумажные клочки, слетали, относимые ветром, на деревья, на мостовую, в речку.
Мы спустились в подвал. Было темновато. Под сапогами зачавкало. Часовой открыл дверь и включил трофейный фонарь на длиннющей ручке, у сырой стены сбилась кучка предателей.
Партизан спросил:
— Кто знает, где достать стекло и замазку? Выходи. Надо ремонтировать чеховский дом.
От стены отскочила согнутая юркая фигура с бородкой клинышком. Бойко, словно стараясь опередить всех, этот человек закричал:
— Я знаю! Я! — И пока его выводили по лестнице во двор, повторял, не умолкая: — Снисхождение будет?..
Не знаю, этот ли бывший техник горуправы помог найти стекло и всё прочее, что требовалось для быстрого и хотя бы поверхностного ремонта чеховского дома или партизанская власть достала всё необходимое, как говорится, из-под земли, или совсем другие люди прислали сюда свою помощь, но когда мы с Колей Ксенофонтовым через несколько дней вернулись в Ялту, то застали в чеховском доме мастеров. Они строгали доски и стучали молотками. В окнах дома, отражаясь от новых стёкол, лучилось солнце. Дом-музей Чехова спешил начать свою жизнь после освобождения Ялты.
— Лена! — сказала Мария Павловна. — Достань, пожалуйста, книгу почётных посетителей. Оставьте в ней свою запись, мальчики. Прошу вас.
Перед нами была раскрыта знаменитая книга. Честно говоря, я совсем растерялся, даже руки онемели.
Чехов! Писатель, грустное и светлое лицо которого с детства знаешь на память, будто он твой давний и близкий родственник. С детства знакомы его рассказы. В юности — первые осмысленные походы в театр, и снова — Чехов. Это на всю жизнь. Как же обо всём сказать?..
Сейчас сотрудники ялтинского Дома-музея А. П. Чехова помогли мне найти эту запись. Я перечитываю слова о том, как жалко, что дорога войны позволила провести в доме Чехова лишь короткие часы, какую благодарность у нас, потомков, вызывает стойкость обаятельной сестры писателя Марии Павловны, сохранившей драгоценные экспонаты музея в дни оккупации, и с каким чувством выходишь из этого дома: будто вырос на много лет.
Всё так, хотя слова, быть может, по-молодому торжественны. От смущения, от желания выразить свою любовь к Чехову, своё счастье быть в его доме и знать, что музей цел, а город свободен.
На балконе чеховского дома Коля снял меня с Марией Павловной. Затем я снял Колю его повидавшим виды аппаратом. Но у меня нет тех моих снимков Николая. Он оставил их себе. А следующей весной, в Бреслау, во время уличных боёв, моего замечательного друга и спутника убил фашистский снайпер, когда Коля привстал, чтобы сделать снимок...
Сейчас всё изменилось в Ялте, изменился и чеховский музей. Рядом со старым белым домом в Аутке вырос новый павильон, где благодаря стараниям молодых сотрудников музея выставлено множество экспонатов «ялтинского периода» жизни великого писателя... А мне вспомнился апрель 1944 года, пустой сад, осколки стекла на земле у стен и стиснутый от радости крик в доме:
— Маша! Это свои! Свои пришли!
(1972)
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
★ ★ ★
Поддержать канал:
- кошелек ЮMoney: 410018900909230
- карта ЮMoney: 5599002037844364