В сентябре 1852 года сорокалетний Иван Александрович Гончаров, автор романа «Обыкновенная история» и служащий департамента внешней торговли Министерства финансов, был назначен секретарем адмирала Евфимия Васильевича Путятина, который возглавил дипломатическую экспедицию в Японию.
Фрегат «Паллада» с Гончаровым на борту вышел из Кронштадта 7 октября 1852 года. Его маршрут: Портсмут – Мадейра (18 января 1853 года) – острова Зеленого Мыса – мыс Доброй Надежды – остров Ява – Сингапур – Гонконг – Нагасаки (9 августа 1853 года) – Шанхай – Нагасаки – (22 декабря 1853 года) – Ликейские острова – (январь 1854 года) – Манила – остров Батан – Камигин – порт Гамильтон – Императорская гавань (22 мая1854 года: сейчас залив на западном берегу Татарского пролива называется Советской гаванью и относится к Хабаровскому краю). Когда в августе 1853 года фрегат зашел на Нагасакский рейд, переговоры с японской стороной затянулись, поэтому в ноябре адмирал Путятин принял решение отправиться в Шанхай. По пути же в Манилу, а потом в Корею производились описи восточного побережья Приморья, собирался материал для лоций. В Императорскую гавань фрегат пришел в аварийном состоянии и Путятин,планировавший продолжить переговоры с Японией, переместился вместе со значительной частью экипажа на другой фрегат. При этом он предоставил Гончарову возможность вернуться в Санкт-Петербург. Так началось сложное путешествие Гончарова домой через Сибирь, с остановками в Якутске, Иркутске, Симбирске, Москве. В Санкт-Петербурге писатель оказался 25 февраля 1855 года.
В изданных путевых заметках Гончарова есть любопытные заметки о чае в разных странах. Предлагаем их прочитать вместе с нами.
РУССКОЕ ЧАЕПИТИЕ НА ФРЕГАТЕ «ПАЛЛАДА»
Гончаров неоднократно упоминает о соблюдении традиций чаепития на фрегате.
«К вечеру собрались все: камбуз (печь) запылал; подали чай, ужин – и задымились сигары. Я перезнакомился со всеми, и вот с тех пор до сей минуты – как дома» – о первых днях путешествия.
«Обедали, пили чай, разговаривали, читали, заучили картину обоих берегов наизусть» – о стоянке на одном из рейдов.
«...Шканцы и ют тотчас опустели, как только буфетчики, Янцен и Витул, зазвенели стаканами, а вестовые, с фуражками в руках, подходили то к одному, то к другому с приглашением «Чай кушать».
«В этом спокойствии, уединении от целого мира, в тепле и сиянии фрегат принимает вид какой-то отдаленной степной русской деревни. Встанешь утром, никуда не спеша, с полным равновесием в силах души, с отличным здоровьем, с свежей головой и аппетитом, выльешь на себя несколько ведер воды прямо из океана и гуляешь, пьешь чай, потом сядешь за работу».
О долгом рейде в Нагасаки. «Дни идут однообразно. Встают матросы в четыре часа (они ложатся в восемь), и начинается мытье палубы с песком и каменьями. Это делается над моей головой. Проснешься, послушаешь и опять заснешь, да ведь как сладко, под это трение камня и песку об доски, как под дробный стук дождя в деревянную кровлю! От шести до семи с половиной встают и офицеры и идут к поднятию флага, потом пьют чай, потом – кто куда. Начинается ученье, тревоги, движение парусами. Я, если хороша погода, иду на ют и любуюсь окрестностями, смотрю в трубу... потом сажусь за работу и работаю до обеда. Обедают от часу до половины третьего, потом сон, потом прогулка... А там чай, прогулка по палубе, при звуках музыки нашего оркестра, затем картина вечерней зари и великолепно сияющих, точно бенгальскими огнями, в здешнем редком и прозрачном воздухе звезд. Ходишь вечером посидеть то к тому, то к другому; улягутся наконец все, идти больше не к кому, идешь к себе и садишься вновь за работу».
«Сегодня с утра движение и сборы на фрегате: затеяли свезти на берег команду. Офицеры тоже захотели провести там день, обедать и пить чай». Гончаров не захотел оставаться «почти один на фрегате», и поехал, хотя и был «врагом обедов на траве» и «чаев на свежем воздухе», где «ложки нет, то хлеб с песком или чай с букашками».
«Вечером зажгли огни под деревьями; матросы группами теснились около них; в палатке пили чай, оттуда слышались пение, крики. В песчаный берег яростно бил бурун: иногда подойдешь близко, заговоришься, вал хлестнет по ногам и бахромой рассыплется по песку. Вдали светлел от луны океан, точно ртуть, а в заливе, между скал, лежал густой мрак. Я подошел к небольшой группе, расположившейся на траве, около скатерти, на которой стояли чашки с чаем, блюдо свежей, только что наловленной рыбы да лежали арбузы и ананасы».
«Наши ...ездят на скалы гулять. Вчера даже с корвета поехали на берег пить чай на траве, как, бывало, в России, в березовой роще. Только они взяли с собой туда дров и воды: там нету. Не правда ли, есть маленькая натяжка в этом сельском удовольствии?»
«Полтора часа тащились мы домой. С каким удовольствием уселись потом около чайного стола в каюте!».
При сильной качке чаепитие осложнялось. «К чаю уже надо было положить на стол рейки, то есть поперечные дощечки ребром, а то чашки, блюдечки, хлеб и прочее ползло то в одну, то в другую сторону. Да и самим неловко было сидеть за столом: сосед наваливался на соседа. Начались обыкновенные явления качки: вдруг дверь отворится и с шумом захлопнется. В каютах, то там, то здесь, что-нибудь со стуком упадет со стола или сорвется со стены, выскочит из шкапа и со звоном разобьется – стакан, чашка, а иногда и сам шкап зашевелится». «Картины на стенах качались, описывая дугу почти в 45˚. Фаддеев принес было мне чаю, но, несмотря на свою остойчивость, на пятках, задом помчался от меня прочь, оставляя следом по себе куски сахару, хлеба и черепки блюдечка. Я не мог сделать шагу и не ходил обедать».
КЕЙПТАУН
Расположенный неподалеку от мыса Доброй Надежды Кейптаун в путевых заметках Гончарова назван как тогда было принято Капштатом. И вот что написано о чае, который подавали в местных гостиницах. «Мне подали чаю; я попробовал и не знал, на что решиться, глотать или нет. Я стал припоминать, на что это похоже: помню, что в детстве вместе с ревенем, мятой, бузиной, ромашкой и другими снадобьями, которыми щедро угощают детей, давали какую-то траву вроде этого чая. В Англии он казался мне дурен, а здесь ни на что не похож. Говорят, это смесь черного и зеленого чаев; но это еще не причина, чтоб он был так дурен; прибавьте, что к чаю подали вместо сахару песок, сахарный конечно, но все-таки песок, от которого мутный чай стал еще мутнее». «Из нашей гостиницы неслись веселые голоса; из окон лился свет. Все были дома, сидели около круглого стола и пили микстуру с песком, то есть чай с сахаром. Это пародия на то, что мы пьем у себя под именем чая».
ГОНКОНГ
«Я ходил часто по берегу, посещал лавки, вглядывался в китайскую торговлю, напоминающую во многом наши гостиные дворы и ярмарки, покупал разные безделки, между прочим чаю – так, для пробы. Отличный чай, какой у нас стоит рублей пять, продается здесь (это уж из третьих или четвертых рук) по тридцати коп. сер. И самый лучший по шестидесяти коп. за английский фунт».
НАГАСАКИ
Прием у губернатора Нагасаки. «Из дверей явились, один за другим, двенадцать слуг, по числу гостей; каждый нес обеими руками чашку с чаем, но без блюдечка. Подойдя к гостю, слуга ловко падал на колени, кланялся, ставил чашку на пол, за неимением столов и никакой мебели в комнатах, вставал, кланялся и уходил. Ужасно неловко было тянуться со стула к полу в нашем платье. Я протягивал то одну, то другую руку и насилу достал. Чай отличный, как желтый китайский. Он густ, крепок и ароматен, только без сахару».
Обед в Нагасаки с японскими вельможами. «Нас попросили отдохнуть и выпить чашку чаю в ожидании, пока будет готов обед... В «отдыхальне» подали чай, на который просили обратить особенное внимание. Это толченый чай самого высокого сорта: он родился на одной горе, о которой подробно говорит Кемпфер. Часть этого чая идет собственно для употребления двора сиогуна и микадо, а часть, пониже сорт, для высших лиц. Его толкут в порошок, кладут в чашку с кипятком – и чай готов. Чай превосходный, крепкий и ароматический, но нам он показался не совсем вкусен, потому что был без сахара. Мы, однако ж, превознесли его до небес... После обеда подали чай с каким-то оригинальным запахом; гляжу: на дне гвоздичная головка».
«Японцы пили у адмирала чай. Им показывали, как употребляют самовары, которых подарили им несколько».
ШАНХАЙ
В Шанхае Гончаров пил чай в гостинице, которую держали англичане. «Да чай это или кофе?» – спрашиваю китайца, который принес мне чашку. «Tea or coffee», – бессмысленно повторял он. «Tea, tea», — забормотал потом, понявши. «Не может быть: отчего же он такой черный?» Попробовал – в самом деле та же микстура, которую я, под видом чая, принимал в Лондоне, потом в Капштате. Там простительно, а в Китае – такой чай, заваренный и поданный китайцем! Что ж, нету, что ли, в Шанхае хорошего чаю? Как не быть! Здесь есть всякий чай, какой только родится в Китае. Все дело в слове «хороший». Мы называем «хорошим» нежные, душистые цветочные чаи. Не для всякого носа и языка доступен аромат и букет этого чая: он слишком тонок. Эти чаи называются здесь пекое (pekoe flower). Англичане хорошим чаем, да просто чаем (у них он один), называют особый сорт грубого черного или смесь его с зеленым, смесь ... которая дает себя чувствовать потребителю, язвит язык и небо во рту, как почти все, что англичане едят и пьют... И от чая требуют того же, чего от индийских сой и перцев .... Они клевещут еще на нас, что мы пьем не чай, а какие-то цветы, вроде жасминов. Оставляю, кому угодно, опровергать это: англичане в деле гастрономии – не авторитет... Англичане пьют свой черный чай и знать не хотят, что чай имеет свои белые цветы. У нас употребление чая составляет самостоятельную, необходимую потребность; у англичан, напротив, побочную, дополнение завтрака, почти как пищеварительную приправу; оттого им все равно, похож ли чай на портер, на черепаший суп, лишь бы был черен, густ, щипал язык и не походил ни на какой другой чай. Американцы пьют один зеленый чай, без всякой примеси. Мы удивляемся этому варварскому вкусу, а англичане смеются, что мы пьем, под названием чая, какой-то приторный напиток. Китайцы сами, я видел, пьют простой, грубый чай, то есть простые китайцы, народ, а в Пекине, как мне сказывал отец Аввакум, порядочные люди пьют только желтый чай, разумеется без сахару. Но я – русский человек и принадлежу к огромному числу потребителей, населяющих пространство от Кяхты до Финского залива, – я за пекое: будем пить не с цветами, а цветочный чай и подождем, пока англичане выработают свое чутье и вкус до способности наслаждаться чаем pekoe flower, и притом заваривать, а не варить его, по своему обыкновению, как капусту.
Впрочем, всем другим нациям простительно не уметь наслаждаться хорошим чаем: надо знать, что значит чашка чаю, когда войдешь в трескучий, тридцатиградусный мороз в теплую комнату и сядешь около самовара, чтоб оценить достоинство чая».
«Между прочим, я встретил целый ряд носильщиков: каждый нес по два больших ящика с чаем. Я следил за ними. Они шли от реки: там с лодок брали ящики и несли в купеческие домы, оставляя за собой дорожку чая, как у нас, таская кули, оставляют дорожку муки. Местный колорит! В амбарах ящики эти упаковываются окончательно, герметически, и идут на американские клипперы или английские суда».
«Вот обширная в глубину лавка, вся наполненная мужиками, и бабами тоже. Это харчевня. Ну так и хочется сказать: «Здорово, хлеб да соль!» Народ группами сидит за отдельными столами, как и у нас. Из маленьких синих чашек, без ручек, пьют чай, но не прикусывает широкоплечий ямщик по крошечке сахар, как у нас: сахару нет и не употребляют его с чаем».
МАНИЛА
«В отеле я ушел на балкон и велел туда принести себе чай. Боже мой, какая микстура! Полухолодный, темный и мутный настой, мутный от грязного сахарного песку. В Маниле родится прекрасный сахар и нет ни одного завода для рафинировки. Все идет отсюда вон, больше в Америку, на мыс Доброй Надежды, по китайским берегам, и оттого не достанешь куска белого сахару. Нужды нет, что в двух шагах от Китая, но не достанешь и чашки хорошего чаю. Я убеждаюсь более и более, что иностранцы не знают, что такое чай, и что одни русские знают в нем толк».
ПУТЕШЕСТВИЕ ДОМОЙ
Чай скрашивал долгую и сложную, в морозы, дорогу Гончарова из Императорской гавани в Санкт-Петербург.
«В Нелькане несколько юрт и несколько новеньких домиков. К нам навстречу вышли станционный смотритель и казак Малышев; один звал пить чай, другой – ужинать, и оба угостили прекрасно.... Еще я попробовал вчера где-то кирпичного чаю: похоже на какую-то лекарственную траву».
«Было близко сумерек, когда я, с человеком и со всем багажом, по песку, между кустов тальника, подъехал на двух тройках, в телегах, к берестяной юрте, одиноко стоящей на правом берегу Лены. У юрты встретил меня старик лет шестидесяти пяти в мундире станционного смотрителя со шпагой... Я пригласил его пить чай. «У нас чаю и сахару нет, – вполголоса сказал мне мой человек, – все вышло». – «Как, совсем нет?» – «Всего раза на два». – «Так и довольно, – сказал я, – нас двое»... Подали чай. Человек мой хитро сложил в пирамиду десятка полтора кусков сахару, чтоб не обнаружить нашей дорожной нищеты. Я придвинул сахар к смотрителю. Он взял самый маленький кусочек и на мое приглашение положить сахару в стакан отвечал, что никогда этого не делает...Смотритель выпил три стакана и крошечный оставшийся у него кусочек сахару положил опять на блюдечко, что человеком моим было принято как тонкий знак уменья жить».
«Сегодня я ночевал на Ноктуйской станции; это центр жительства золотоприискателей... Здесь все замерзает до того, что надо щи рубить топором или ждать час, пока у камина отогреются. Вот и остановка... Захочется напиться чаю – это короче всего, хотя хлеб тоже обращается в камень, но он отходит скорее всего; но вынимать одно что-нибудь, то есть чай – сахар, нельзя: на морозе нет средства разбирать, что взять, надо тащить все: и вот опять возни на целый час – собирать все!»
«Киренск город небольшой. «Где остановиться? – спросил меня ямщик, – есть у вас знакомые?» – «Нет». – «Так управа отведет». – «А кто живет по дороге?» – «Живет Синицын, Марков, Лаврушин». – «Поезжай к Синицыну».
Повозка остановилась у хорошенького домика. Я послал спросить, можно ли остановиться часа на два погреться? Можно. И меня приняли, сейчас угостили чаем и завтраком».