Опостылевшая жена 7
Шла Маруся по огороду, спотыкалась - слезы одолели. Вот свекор, для семьи старается. А муж? Одним махом эту семью уничтожил. Не писала ему Маруся и мальчишки не писали, поклоны, конечно, передавали через свёкра да Настенку. А как иначе, воюет ведь человек, далеко где-то, под самой Москвой. Тут поневоле про все обиды забудешь. Но свёкор учил другому:
- Ты, Мария, перед бабами-то хитри. Не молчи, про Степана рассказывай, мол, подлец, бросил, все добро к разлучнице унес. Так тебе выгодней. Ну как немец-то войдёт, а Степан партейный, бригадир. Пусть Галька за него и отдувается, а тебе семью сберегать надо.
И сам, не надеясь на невестку, ругал сына перед стариками на чем свет стоит.
А война, меж тем, все катилась на восток. Летом 42-года настали тяжкие дни и для Калиновки. Весь июнь громыхало где-то поблизости. Горели леса, заволакивало дымом горизонт, на багровое солнце в сером дыме страшно было смотреть. Потом затихло все, как перед бурей.
В деревню вошли немцы. Новый порядок, Орднунг, устанавливали круто. Для начала выгребли все запасы из амбаров, оставив хозяевам самую малость, чтоб ноги не протянули. Свели со двора коров, переловили свиней, с диким гоготом гонялись за курами.
Соседку, старуху Игнатьевну, пытавшуюся отбить свою корову-кормилицу, уложили из автомата прямо во дворе. Затихла Калиновка, затаилась. В первые дни, когда фашисты еще не сгоняли народ на работу, Маруся много говорила с Колькой. Боялась за него, большой уже, как бы не наделал глупостей. Обещал сын быть осторожным. Так и сказал матери:
- Буду жить, головы не поднимая. Но объявятся в лесу партизаны, помогать стану. Кто-то же должен эту нечисть с нашей земли прогнать.
Что тут сказать? Целовала мать сына в русую макушку, будто благословляя его, и только молила:
- Будь осторожнее, Коля, будь осторожнее.
И саму ее свекор учил:
- Маруся, ты красу свою напоказ не выставляй. Косу под платок, платок пониже, одежду потемнее, юбку подлиннее. Эти фашистюги на наших баб так и зыркают. А ты сделай так, чтоб зыркать не на что было.
- Да кому я нужна, - печально молвила Маруся, - муж родной, и тот отказался.
- Себе, себе нужна, - вдруг озлился старик, - мне нужна, детям нужна, матери своей нужна. Тому кобелю нужна, сынку моему, только он этого ещё не понял за 18-то лет. Со свиристелками-то в постели хорошо тешиться, а жить с ними мало кому по нраву.
Свиристелка же, Галина-то Семеновна, так у Анисимовны и жила. И Алёшка при ней. Издалека видела его не раз Маруся, вылитый Степан, глаза черные, как угольки. Большой уж стал, ножками бегает, лопочет. Анисимовна говорила бабам, часто писал Степан своей зазнобе, все сокрушался, что не успели пожениться. Передали, конечно, ее слова Марусе, как нож в спине ещё раз провернули. Злилась на Степана. Пожил бы он в Калиновке теперь хоть день, о другом бы сокрушаться стал - как детей прокормить да сберечь их от немца.
Потом другие слухи по селу поползли, будто кто-то из местных связан с партизанами. Заныло сердце у Маруси. Думала о Кольке, но вроде не о нем говорят, все время парень на виду, никуда не отлучается. Недели не прошло, расклеил кто-то листовки на сельпо, на заборах о положении на фронте. Читали сельчане, радовались нашим успехам.
Забегали по селу немцы с полицаями, зашныряли по домам, не миновала эта беда и Поповых. Ничего, обошлось, только корову Зорьку и овечек со двора свели. Осталась из живности одна коза, предусмотрительный Ильич ее с утра в дальний загончик закрыл.
- Ничего, проживем и без коровы, - только и сказал он, - кабы только детей сберечь, да Степан бы живым вернулся. А эти - подавятся они, Маруся, когда-нибудь, чужое добро впрок не идёт. Освободители, освободили нас от лишней работы. Зря только вы старались, сено косили с Колькой, для козы-то я бы и один травы нарезал.
Только забылось про листовки - новое дело, новые страхи. Мартынова, самого кровожадного из полицаев, нашли в лесу повешенным. Однако, немцы не шибко усердствовали. Так, для острастки собрали всех возле бывшего правления, угрозами сыпали, но никого не тронули. Видно, тот зверюга Мартынов, бандит из бандитов, и им поперек горла стоял.