Битва у города Мстиславля была проиграна. На земле у окровавленного трупа князя Святослава Смоленского сидели его сыновья: князь Глеб, с наспех забинтованной головой и князь Юрий, придерживающий окровавленную левую руку. Сюда к воротам города приносили раненных и убитых бояр смоленских. Боярин всегда в цене: живой он или мертвый, а простых воинов, не способных передвигаться, в лучшем случае, добьют и избавят от участи быть заживо съеденными прожорливыми падальщиками, кружащими в таком изобилие над бранным полем.
Одиннадцать суток пытались Смоляне взломать стены Мстиславля, некогда ими же и построенные. Чего уж чего, а крепости они строить умели, так что пенять было не на кого. Одной из причин их неудач были не каменные стены, а то, что Смолян желали видеть, как своих освободителей, а они вели себя как коварные захватчики. Гнев помутнил их взоры, уверенность в легкой победе и расчет на трусость осажденных, которую они рисовали в своем воображении, сыграла над ними злую шутку. Дурная молва о Смолянах распространялась по всей округе и скоро дошла до литовского войска вынудив их повернуть от Полоцка к Мстиславлю, и вот уже с городских стен скоро заметили поднимающуюся пыль за холмами от скачущей конницы.
Смоляне оказались в замкнутом кольце между свежими напирающими силами литовцев и городской стеной, с которой их тоже обстреливали. Бой оказался не долгим, и вот теперь вся смоленская знать лежала у ног победивших литовцев. В кругу спесивой княжеской свиты, гарцующей на разгоряченных конях, были литовские князья Ягайло с братом своим Скиргайло.
Особняком от них сидел на коне их кузен Витовт, погруженный в свои думы. Это словно ни его жизнь, а кем-то спланированное представление, в котором он должен участвовать без права выбора стороны. Сначала лишили жизни его отца, которого удавил в своем замке Ягайло и таже участь ожидала и его, если бы не жена Анна. Она каким-то чудом вывела его из замка переодев в одежду прислуги. Теперь он опять в союзе с Ягайло и этот союз был против его тестя, который лежал перед ним мертвый—вот так он отблагодарил жену за своё спасение, и та же участь ожидала её братьев.
Князь Ягайло, видя такое удрученное состояние кузена Витовта решил смиловаться над братьями его жены, что сохраняет им жизнь. Младшему Юрию Святославовичу пришлось присягать Ягайле на верность за отцовский стол в Смоленске, но в качестве данника Литвы, а старшего брата Глеба увели в Литву заложником. Литва взяла большой откуп и тяжелым были пять лет правления Юрия Святославовича. Без помощи тестя Олега Ивановича Рязанского было бы туго княжить в Смоленске Юрию. Тесть помогал в решении многих вопросов, как в Литве, так и в Москве. Так уж получалось, что Смоленское княжество было буфером между Московским и Литовским и каждая сторона считала Смоленское княжество продолжением своего.
В 1392 году Витовт становится Великим Литовским князем, и такой союз Смоленска с Рязанью ему не нравится. Он смещает Юрия из Смоленска, заменив его братом Глебом, а Юрию отдает Рославль. Юрию не нравился удел в Рославле, и он враждовал со своим братом и помогал ему в противоборстве все тот же тесть Олег Иванович.
Князь Витовт решил окончательно лишить гордых смоленских князей их вотчины. Он, собираясь на войну с татарами, остановился вблизи Смоленска и предложил помирить князей, для чего пригласил их к себе в свой стан. Глеб с удовольствием повиновался Витовту и поехал к князю. Как только они приехали со своими боярами в стан Витовта тот приказал их арестовать, казнив многих бояр. Глебу предложил другой удел, и взял его с собой против Орды. Юрию повезло больше, он гостил на Рязанщине у своего тестя. В Смоленске начинает править наместник Витовта.
После поражения Литвы в битве с Едигеем 1399 году у реки Ворскле Витовт ослаб и в 1401 году этим воспользовался Юрий Святославович с помощью рязанской дружины своего тестя занял Смоленск изгнав наместника Витовта. В это время упрочились его дружеские связи с московским князем Василием, брат которого князь звенигородский и галичский Юрий Дмитриевич женился на его дочери Анастасии. Юрий Святославович искал союзников в борьбе против Литовского правления и заключает мир с Великим Новгородом. Вроде бы всё складывалось в пользу Юрия, тесть помогает с одной стороны, а зять с другой, но и Витовт был тестем московского князя Василия и объединение князей Юриев, пусть и родственное, не могло его устраивать.
В 1402 году умирает Олег Иванович Рязанский и снова обостряется борьба с Витовтом. Юрий Смоленский пытается заручиться поддержкой Москвы и сообщает Василию Московскому о своем желании перейти к нему на службу. Он берет чудотворную икону Божьей Матери и отправляется в Москву. В это время бояре предают своего князя и Витовт берет Смоленск и уводит в плен жену князя Алену. Василий, не желая ссоры с тестем, отвергает предложение Юрия. Юрий вместе с сыном Федором и служившими с ним князьями- братьями Симеоном и Владимиром Мстиславовичами Вяземскими бегут в Великий Новгород. Опасаясь агрессивных планов Витовта, Новгородцы приняли Юрия с дружиной зная его воинские доблести решив им прикрыться от Литвы. Ему в «кормление» было дано большое число городов: Руза, Ладога, Орешек, Торжок и Волок Ламский и другие.
Витовт нападает на Псков, которому покровительствовала Москва и это не понравилось Василию. Начинаются долгие переговоры тестя с зятем. Юрий старается опять принять сторону Василия и уезжает из Новгорода в Москву и на этот раз был принят на службу. Пограничный город Торжок, долго переходящий из рук в руки между Новгородом и Москвой, был пожалован Юрию и Симеону Вяземскому в «кормление» один на двоих. Это не устраивало обоих князей, и Юрий снова едет в Москву для разрешения этого вопроса.
Ничего не добившись от князя Василия, Юрий возвращается в Торжок. В пути его нагоняет отряд из ордынцев, якобы посланные Василием Дмитриевичем для сопровождения князя в пути. Зная о неспокойствии здешних мест, Юрию стоило бы обрадоваться, но тяжелые взгляды ордынцев больше сулили опасность, нежели чем защиту. Этот отряд ехал особняком в сторонке и сильно раздражал князя Юрия, создавая нехорошее предчувствие. Он решил, что сразу как прибудут в Торжок, отправит их обратно, а пока приходилось терпеть такое соседство.
Прибыв в Торжок, они остановились на стороне князя Симеона Мстиславовича, который обещал накрыть стол с угощениями для гостей. После застолья князь Юрий рано захмелел и ссылаясь на свой возраст и усталость после длинного пути попросил отвести себя в свой дом на свою сторону, а гости продолжали праздновать без него.
Ночью в его дом ворвались ордынцы и связав забрали князя с собой. Они привезли его в дом Симеона, где толпился народ с факелами. До Юрия доносились оскорбительные крики из толпы в его сторону, смысла которых он не смог понять. Находясь среди ордынцев, обезоруженный и связанный он не понимал всего того, что тут происходило. Ему развязали руки и поставили на колени в ярко освященной горнице перед лежащим на полу трупом в княжеской одежде. Старший ордынец грубо толкнул сапогом в плечо князя сказав:
— Ты зачем, зарезал его? —указывая рукой в сторону трупа. Юрий наклонился к Симеону, осторожно взяв его голову в свои руки, как будто искал признаков жизни на его лице, но ничего не видел в его раскрытых глазах кроме ужаса. Он по-христиански прикрыл его веки, перекрестив своего друга в последний раз, встал с колен в надежде принять смерть, как подобает воину. Они что-то медлили и взяв князя под руки повели его в другую комнату. На полу лежала мертвая княгиня Ульяна, с белым лицом и открытыми глазами, зарубленная злодеями, но князь не подошел к ней, а обратился к ордынцам:
—Где мой сын Федор? — спросил он и растерянность, которая читалась на их лицах, почему-то убедила князя, что сын не в их руках, уж очень выразительно они стреляли взглядами друг в друга и слов не надо: удрал Федька. Удар в голову сшиб князя с ног и ордынцы, подхватив его за руки, потащили на улицу. Взгромоздив князя на коня поперек спины, связали руки с ногами, чтобы не свалился при быстрой скачке, отряд тронулся в путь…
Очнулся он ночью в лесу от холода и попытался встать на ноги. Сильно болела голова, но более всего доставал мороз. Такая дрожь колотила его, что приходилось руками удерживать колени. Он попытался припомнить, что с ним произошло: последнее, что оставалось в сознании, это убийство его друга Семеона с его женой Ульянией и всё— дальше провал.
Слегка забрезжил рассвет и скоро стало заниматься долгожданное утро. Тьма отступала между деревьями, волоча за собой длинный подол траурного платья, в котором уже не было нужды рядиться. Ему показалось, что он слышит хруст снега. Чуткое ухо сразу уловило, что лошадь одна и идет осторожно, словно крадется, но ему было всё равно умирать тут от мороза или от сабли ордынца, — выбора не было. Когда он заприметил остановившуюся лошадь с седоком он окрикнул:
—Помогите, люди добрые! — прохрипел он, не узнавая своего голоса. Это услышал всадник и со всей мочи поскакал в его сторону. Какое же было изумление, когда в нем князь признал своего преданного ратника Еремку. Они обнялись словно ровня, уже не чаявшими увидеть живыми друг- друга. Знатность господина не служит ореолом верности для слуги, верность роднит людей по душевным качествам обоих.
Ощупав и осмотрев князя со всех сторон, Еремка понял, что он не ранен и начал растирать его снегом, а затем закутал в свой тулуп и посадил в седло на коня, сказав, что сам побежит сзади, держась за хвост и это его согреет.
—В Торжок возвращаться тебе, князь, не надо, —сказал Еремка, будто читая того мысли, выводя коня с наездником из лесной чащи на дорогу.
— Нет, надо похоронить Симеона с женой— возразил князь.
— Не годится, княже, это опасно. Кто-то всё устроил так, что это как бы твоих рук дело получается, а тех, кто это совершил и след уже простыл. Князь задумался, припоминая огни факелов и злые лица ордынцев.
—Я долго шел следом за ними заметив, как они тебя повезли с собой в надежде найти твое тело. Что ты мог остаться живым надежды никакой не было, но видимо они так пресытились кровью в Торжке, что решили просто тебя бросить в лесу на съеденье волкам. Если не было у них другого умысла.
Так каждый думая о своём они добрались до зимовья бортников, из семьи которых был Еремка. Они бывали тут только с весны до осени, а зиму проводили дома каждый на своей печи. Бортники народ зажиточный и запасливый; с кем поведешься у того и наберешься— у пчел было чему научиться. Под лавкой был большой запас колотых дров. Затопив печку Еремка, поспешил уехать в город чтобы раздобыть коня князю и всё необходимое в дорогу. Князь сидел на пеньке перед печью и ворошил угли поленом, когда оно загоралось, то бросал его в огонь и брал другое полено. Теперь ему понятно, для чего его сопровождал отряд ордынцев. Забота князя Василия или его жены Софьи Витовтовны? — размышлял Юрий. Князь просто бы приказал убить, а тут во всем чувствуется коварство—не мужское это занятие. Судя по коварству—это больше походило на княгиню. Тут расчет был на несколько ходов вперед. Это обесчестить его Юрия в подлом убийстве его соправителя Симеона и тем самым вывести их обоих из борьбы с Витовтом и также бросить тень на зятя— звенигородского князя Юрия.
Наконец, уже под вечер, вернулся Еремка и привел княжеского коня, чему несказанно обрадовался князь, теребя своего чалого за черную, как смоль, гриву.
—Где же, ты его нашел, Еремка? Его могли и украсть? — допытывался князь.
— Он слишком приметный, чтобы его красть, да и не всякому он может даться, —с гордостью ответил ратник, выставляя на стол харчи.
—Это да, —с удовольствием согласился князь— хорош чертяка! Но мысли его вернули обратно к жизни, и он помрачнел.
—Ничего, князь, не впервой, всё еще образумится. Искать нас пока не будут с недельку, все думают, что ты подался к Ливонцам. Федька наш и в правду, когда это все случилось ускакал в их сторону.
—Это сведения верные или догадки? — тревожно спросил князь и сам же себе ответил:
—Ели бы не знал правды, то и разговора не начинал бы, — прости, что плохо подумал о тебе.
—Чтобы тепло даром не пропадало заночуем до утра тут в зимовье— опять взял ратник на себя инициативу, — и дальше куда Бог укажет.
Всю ночь князь ворочался и долго откашливался мокротой. У него был сильный жар; он что-то бормотал в бреду и Еремка уже опасался за его жизнь: застудился князь в холодном лесу. К утру князь успокоился и крепко заснул. Это хорошо— обрадовался Еремка, но потрогав его горячий лоб, расстроился еще сильнее—ни о какой дороге и речи быть не может.
Целую неделю князь пребывал в беспамятстве постоянно разговаривая с кем-то: вроде как с отцом и матерью и братьями. Еремке приходилось отъезжать за кормом для лошадей, а в последнею поездку привел лошадь с санями. Дальше тут оставаться было опасно и надо бы показаться лекарю.
Перетащив князя в сани и укутав в шубу, двинулись в путь. Еремка хорошо знал дороги, но в этот раз он объезжал большие города и только в маленьких деревнях останавливался на постой. Князь пришел в себя, но разговаривать ещё не мог и молча смотрел в небо и только уже в мещерской земле поинтересовался:
—Куда это мы направляемся, Еремка? —поднимаясь на локоть оглядывался князь.
— Да на Мещеру к отцу Петру в его пещеры, —ответил с уверенностью ратник.
—А когда же я тебя об этом просил? — любопытствовал князь.
—Да меня многие просили тебя сюда вести: сначала вы, княже, а после, когда я не поверил, то матушка ваша, покойница стала меня просить, а позже и сам игумен Петр начал дорогу указывать, — так доходчиво объяснял Еремка, что и князю ничего не оставалось, как тоже поверить.
Места стали казаться князю знакомые: вот и дубовая роща припомнилась и, хотя теперь без листьев стояла, а всё равно дуб ни с каким другим деревом не перепутаешь—порода во всём сказывается. У холма стоял старец Петр в овчинном тулупе и, хотя за сто верст не было тут ни одной живой души, князю показалось место благодатным, как у отца в доме. Еремка помог вылезти из саней князю и повел его к старцу. Старец двинулся им на встречу раскрывая руки для объятий.
—А ты говорил Георгий, что больше уже не встретимся, а видать не судьба—приговаривал старец, обнимая его как дорогого гостя.
— Я, отче, в бегах, как затравленный зверь мыкаюсь, не находя себе места. Отчину мою и дедину отобрали, жену полонили, а сын тоже где-то прячется, боясь пострадать за грехи отцовские. Оклеветан я отче, чужих рук дело на мне. Великое зло мне приписывают и нет у меня такой правды и силы чтобы можно было оправдаться.
—Бог милостив и не похоже, что он на тебя гневается—старец еще раз посмотрел на гостей по-доброму и молвил. Не всякие дела Божьи можем мы усмотреть в его промыслах. Надо было бы тебя убить убили бы, а вот позором твоим и бесчестием может так Господь кому-то спасает жизнь из твоих близких. Убийце Бог не послал бы такого разумного и любящего слугу, как твой Еремка. Гости с удивлением посмотрели друг на друга: вроде не называл его князь по имени.
Послесловие: Князь Юрий Святославович Смоленский в истории запачкан злодейским убийством своего друга Симеона и его жены Ульяны. Эти домыслы излагаются как неопровержимые факты и навязываются нам потомкам как приговор князю в письменном виде. Между тем этот князь был заметным лицом в нашей истории, последним великим князем Смоленского княжества и оставил после себя много хороших впечатлений: как честный воин, преданный друг, хороший семьянин, но это почему-то не учитывается. Распутство — это порок, и он на лице пишется и такое не смог бы скрыть он от своего тестя рязанского князя Олега Ивановича, который, наоборот, ценил своего зятя и помогал ему. Наверняка, новгородцы тоже догадывались на чьей совести это гнусное убийство—город Торжок считался новгородской землей и не скрывали бы они сына Юрия Федора не будь уверенными в невиновности его отца. Коварство совершённого убийства более подходит литовской стороне, но опять же я не пытаюсь судить кого-то. Просто пытаюсь увидеть эту трагедию глазами преданного ратника Еремки— ведь должен был быть такой человек рядом с изгоем русской истории, если это не сам ангел-хранитель преобразился в него.