Все части повести здесь
Теперь они с Андреем – одно единое неразрывное целое. Теперь они связаны самой судьбой так крепко, словно любовь их была сплетена узами на небесах, а не на земле. Поцеловав кулон, она спрятала его под халатик, достала из сумочки письмо, и снова пошла к окну.
Часть 35
Катя старалась не показывать женщине, что удивлена ее визитом.
– Евгения Дмитриевна? А что вы здесь делаете?
Она подошла ближе к матери Андрея и только стоя рядом, поняла по ее лицу, что что-то не так. Лицо женщины было потемневшим, осунувшимся, очень сильно похудевшим, со впалыми щеками. Казалось, только нос теперь выделялся на ее некогда миловидном личике. Большие ее, серого цвета, как у Андрея, глаза, совсем ввалились, но взгляд... взгляд был таким же, как у него. Только печать страдания придавала этому взгляду трагичность, небывалую по своим масштабам и объемам.
– Что-то случилось? – спросила Катя мягко – я могу чем-то помочь?
Женщина всхлипнула.
– Катя, Андрея... его больше нет на этой земле... Совсем нет...
Она отшатнулась от нее, словно Евгения Дмитриевна ударила ее хлыстом по лицу, потом, все еще не веря ее словам, подошла как можно ближе и зашипела:
– Я вам не верю! Как вы можете? Когда он там?
Она резко развернулась, пошла по ступенькам общежития, обернулась и закричала, чувствуя, как истерические нотки в голосе рвутся наружу:
– В вас есть что-то святое, хоть капелька? Он – там, за линией фронта, а вы мне врете здесь?! Почему?
– Катя! – женщина всхлипнула протяжно – Катя! Ты... ты должна поехать со мной...
И от того, как она это сказала, Катя вдруг поняла, что она совсем не врет... Она молча спустилась со ступенек и пошла рядом с женщиной, не спрашивая ее ни о чем. Они дошли до автобусной остановки, дождались автобуса, и сели рядом на соседние сиденья. Старенький, фырчащий автобус тронулся с места, дергаясь и чихая, словно живой старичок. В салоне пахло соляркой и почему-то кислыми щами, Катя чувствовала, как ее начинает мутить, внутри словно все взбунтовалось в ней, только неизвестно, против чего – против этого надсадного, навязчивого запаха, или против того, что сказала Евгения Дмитриевна.
Они ни слова не говорили друг другу, Катя лишь иногда бросала на профиль женщины взгляд, полный пустоты и бесконечной, давящей боли. Подумав о том, что она еще совсем не старая женщина, мать Андрея, а выглядит так, словно жизнь ее кончена, Катя вдруг поняла, что и ее жизнь, та, счастливая, в которой был Андрей, кончена тоже.
На выезде из города она осознала, что автобус везет их на местное кладбище. Они вышли, Катя пошла за Евгенией Дмитриевной, прекрасно понимая, куда они идут сейчас.
– Я не могла, поверь мне, не могла... не знала, как сказать тебе, у меня тогда, когда его привезли, даже мысли не возникло, в таком состоянии я была... Я думала, что умру... Ты прости меня, Катя, я должна была тебя найти и сказать, позвать... но ты еще и в положении... я правильно сделала... – она говорила все это одним бессвязным текстом, без остановки, словно бредила, и Кате вдруг показалось, что ей совсем недалеко до безумия...
Они подошли к небольшому холмику с уже установленным надгробием. Сзади него возвышался флаг на длинном древке, а с фотографии на холодном камне смотрели прямо в душу Кате глаза Андрея.
В этот момент небо, словно соболезнуя горю и скорби двух совершенно разных женщин, для которых это горе было одинакового масштаба, вдруг разверзлось, и на землю стали мягко опускаться снежинки, первый снег накрывал их головы, надгробие, холмик и фото Андрея.
Катя закрыла глаза. Она вдруг искренне, изо всех сил пожелала, чтобы все это исчезло с лица земли – кладбище, снег, скорбящая мать, чтобы не было этих минут боли, которые резали по живому, как в замедленной съемке, вонзаясь все глубже и глубже, превращая ее душу в израненные клочки.
Но открыв глаза, поняла, что все, как прежде – она на кладбище, рядом с Евгенией Дмитриевной, которая плакала открыто и тихо, не стесняясь Катю, а прямо в душу ей заглядывают глаза Андрея.
– Вы с самого начала знали? – спросила она, слыша свой голос, словно со стороны, он был чужим, этот голос, незнакомым, безликим.
– Он пропал после боя... мы ничего не могли выяснить... Сначала думали, что в плену, надеялись найти и выкупить его...
– Выкупить? – Катя со страхом посмотрела на женщину. Вот, значит, как... И там все решают деньги...
– Катя, ну, а что ты хотела? Этот мир жесток, и пока в этом мире власть денег не сравнится ни с какой другой властью! – воскликнула вдруг Евгения Дмитриевна – ты чистая, хорошая девушка! Но ты еще пока наивна! Пойми – Андрей был моим сыном, и мы с Сергеем решили, что продадим все, что у нас есть, если найдем его в плену, лишь бы вызволить его оттуда. Это возможно там...
Она вдруг сникла, а потом тихо добавила:
– Ты можешь осудить меня за это... Но ты тоже будущая мать и должна понять...
– Андрей, наверное, не смог бы спокойно жить после такого – сказала Катя и опять не узнала свой голос.
– Его искали, долго... Там город, где проходил бой, все разрушено, говорят, БТР ездят прямо по людским останкам. Когда отвоевали ту территорию, где были бои, стали искать тела своих... Там ведь... не до обмена... Звери, не люди... И вот две недели назад обнаружили его. Тело очень обгорело, кроме того, были не все части... Собирали по отдельности все...
Катя кинула взгляд на холмик. Нет, НЕ МОГ Андрей там лежать, НЕ МОГ... Он не мог быть под этой толщей тяжелой, влажной земли. Не ее Андрей. Ее Андрей должен был жить – долго и счастливо, растить их общего ребенка, любить ее, Катю, а она бы любила его... Любого... Пусть бы он пришел оттуда другим, пусть был бы искалеченным, душой и телом, но он был бы жив...
Она кинула взгляд на Евгению Дмитриевну:
– Вы... уверены, что это он?
– Сергей ездил на опознание во Владикавказ. Несмотря на то, что тело сына сильно обгорело, он не сомневался в том, что это Андрей. Я его не видела. Гроб не разрешают вскрывать, тела бойцов «оттуда» приходят в цинке, Катя.
Она осознала, что не может быть сомнений – отец не мог не узнать собственного сына. Значит, ей нужно принять то, что Андрея в ее жизни не будет больше. Никогда не будет.
– Мне нужно отдать тебе то, что обнаружили в его вещах – это принадлежит тебе.
– Сделаете это, когда вам будет удобно – сказала Катя и добавила – вот почему он не писал мне...
Она чувствовала огромную усталость, словно переделала кучу бесполезной и ненужной работы и осознала это только тогда, когда все было завершено.
– Если ты не против, поедем сейчас к нам. Нужно согреться чаем, и заодно отдам тебе то, что передали сослуживцы Андрея.
У Кати не было сил возражать. Она вообще удивилась, как ей удалось не проронить и капли слез у могилы любимого человека. Может быть, она недостаточно любила его? Или все слезы омывают ее душу изнутри, потому глаза остаются сухими?
Обратно они тоже ехали молча. Евгения Дмитриевна плакала, не переставая, и Катя удивлялась, сколько же слез уже пролила эта женщина и сколько прольет еще, оплакивая сына, которого так беспощадно забрала война.
Прежде веселый дом родителей Андрея тоже опустел, в нем было тихо и казалось, сама скорбь поселилась тут на долгие годы. Увидев зеркала, закрытые белыми полотнами ткани, Катя опустилась бессильно на стул. Вот и все! Чувство безысходности и неотвратимости теперь долго будет мучить ее душу, выворачивая ее наизнанку, а поделать с этим она ничего не сможет.
Евгения Дмитриевна захлопотала на кухне, наливая им горячий чай, потом позвала Катю, кинула выразительный взгляд на ее живот, обтянутый кофточкой, улыбнулась грустно и не спросила, а уточнила зачем-то, вероятно, для себя:
– Это ребенок Андрюши.
– Да – кивнула Катя.
– Надеюсь, ты не будешь против того, чтобы я могла иногда видеть его? Я осталась совсем одна...
Катя опустила взгляд в чашку с чаем. Что она могла сказать этой женщине после всего того, что та сделала по отношению к ней, когда пыталась отвадить от нее Андрея. Перевела разговор на другое:
– Как одна? А Сергей Карлович?
– Я его выгнала – глухо ответила женщина – он... когда нам сказали про Андрюшу, у него случилась истерика, он кричал, что не виноват, и не хотел, чтобы получилось именно так...
– Как – «так»?
– Он сказал, что постоянно думал о том, чтобы Андрей не рассказ мне о его связи с секретаршей. Вот Андрей и замолчал... навсегда... Но он не думал о том, чтобы это именно так случилось, понимаешь? Потому и чувствовал свою вину... Скажи, ты тоже знала?
– Андрей мне все рассказывал...
Женщина горько усмехнулась:
– Одна я, как дурочка, находилась в неведении... Не замечала, как и чем живет мой муж, не замечала, какие люди меня окружают – она посмотрела прямо на Катю своими темными от горя глазами – ведь ты тогда меня мудрее оказалась... Все видела и понимала. Когда пришло горе в наш дом, никто из так называемых друзей не выразил сочувствие, никто не пришел утешить, никто не сказал ни слова поддержки, и мы остались наедине со своей болью...
– И куда же он... ушел?
– У него мать живет за городом. Она позвонила мне и сказала, что он у нее. Она мудрая женщина – не стала упрекать меня в том, что я рушу семью, наверное, дала мне время все самой обдумать.
Она подлила Кате чай, а потом вышла из кухни и вернулась с конвертом и маленькой коробочкой.
– Тут тебе письмо от Андрюши, наверное, он не успел его отправить... И вот... нашли у него в руке...
Письмо Катя спрятала в сумку, а коробочку открыла. Внутри лежала цепочка с кулоном в виде сердечка. Почерневший от копоти, местами в пятнах, с отломанным кончиком у сердечка... Она прижала кулон к лицу, закрыла глаза, стараясь уловить тепло рук того, кто некогда сжимал его в своих пальцах. От кулона шел запах гари... Запах войны, слез и потерь. Застежка у цепочки была сломана, и Катя положила кулон в кармашек сумки. Письмо открывать не стала – решила, что прочитает его, когда останется одна.
– Мне, пожалуй, пора – сказала, вставая – девочки в общежитии будут переживать. Спасибо... что вы пришли и все мне рассказали.
– Катя! – опять этот болезненный оклик, она словно боялась оставаться одна – Катя, ты позволишь мне... видеть внука или внучку? Это единственное, что осталось у меня от Андрея.
Она поняла, что отказать ей не сможет. Несмотря на все то, что эта женщина делала когда-то, лишь бы разлучить ее с сыном, ей было бесконечно жаль ее. Потерять сына и мужа, остаться одной, но еще пытаться держаться за хрупкую соломинку жизни – нужно иметь недюжинную силу воли и характера.
– Конечно – сказала она – я не буду против, если вы захотите увидеться с ребенком.
Евгения Дмитриевна предложила ей проводить ее до общежития, но Катя возразила, сказав, что ей надо пройтись и подумать. На самом деле, ей очень хотелось остаться одной.
Она шла, не разбирая дороги, потерянная, с пустым взглядом своих огромных глаз, некоторые прохожие смотрели на нее с подозрением, словно сомневаясь в том, все ли с ней в порядке, но Катя хотела только одного – оказаться сейчас в том мире, где есть смеющийся, смелый, добрый Андрей, и где нет этого хмурого октябрьского дня с его горем и слезами. Она сама не заметила, как пришла в сквер, где еще совсем недавно они были так счастливы, объедаясь мороженым и бегая друг за другом по тропинкам. Вся жизнь тогда лежала у их ног, и они тогда даже не предполагали, сколько же горя принесет им эта жизнь. Она вспомнила слова Евгении Дмитриевны о том, в каком состоянии сослуживцы нашли Андрея и застонала, ощутив почти физически ту боль, которую он пережил, умирая. Нет, так нельзя... У нее скоро будет ребенок, частичка Андрюши, он должен жить, продолжить род своего отца, она должна сделать все, чтобы сберечь его. В очередной раз Катя закрыла глаза, подавив слезы. Держаться и жить ради дитя – это все, что ей осталось. Она уже безумно любит его, своего малыша, потому что в нем течет кровь до сих пор горячо любимого ею человека.
Она побрела в общежитие. Любка металась по комнате, увидев Катю, сказала только:
– Катя, ну, нельзя же так! Я уж не знала, куда броситься, к кому бежать, чтобы искать тебя! Уже до спортзала сходила, но там закрыто! Испугалась, как не знаю, кто!
– Прости, Люба – Кате казалось, что ей даже разговаривать сейчас больно – как Танька?
– Лежит. Плачет. Есть отказывается. А... что с тобой?
Она вдруг поняла, что лицо подруги изменилось – словно ушла из выражения ее лица какая-то еще детская невинность и наивность, осталась только глубокая мудрость и взрослость. Оно было таким же ясным и светлым, но словно бы... уже не было лицом юной девушки, а стало лицом взрослой женщины.
– Кать... Те, к кому ты ходила – они тебе ничего не сделали?
Катя только головой покачала. Достала что-то из сумки и встала около окна, глядя в сумерки, окутывающие город, серый и без того мрачный и одинокий. Любка, понимая, что с подругой что-то не то, не стала пока лезть с расспросами, лишь иногда кидала на нее взгляды, полные недоумения – что могло с ней случится такого за этот промежуток времени, что в общежитие вернулся совершенно другой человек?
А Катя смотрела в окно – снег все также шел, как и тогда. когда они были на кладбище с Евгенией Дмитриевной, только теперь он валил крупными хлопьями, окутывая белым, плотным покрывалом все вокруг.
– Катюш – неуверенно и робко позвала Любка – чаю?
Катя помотала головой и тут же сказала, при этом опять собственный голос показался чужим:
– Таня, старшие из центровской группировки, под которыми ходят Гарик и его приятели из кафе, предлагают тебе денежную компенсацию за физический и моральный ущерб.
Она повернулась и посмотрела на Татьяну, которая уставилась на нее заплаканными, ввалившимися глазами. Она сейчас очень напоминала Кате Евгению Дмитриевну, и девушка вдруг подумала, какие же это все-таки две разные скорби... Скорби разные, а вид у них один – заплаканный, с ввалившимися глазами...
– Катя, а что с тобой? – вдруг глухим голосом спросила Татьяна – ты... какая-то сама не своя.
– Тебе нужно подумать о том, что я тебе сказала – ответила Катя, игнорируя вопрос подруги – нужно дать старшему ответ.
– Я подумаю – Татьяна снова отвернулась к стенке.
Любка тихонько включила радио, она иногда слушала новости. Краем уха Катя услышала: «Как вы знаете, тридцать первого августа одна тысяча девятьсот девяносто шестого года в Хасавюрте были подписаны соглашения о прекращении боевых действий. После заключения соглашения поступил приказ в предельно сжатые сроки вывести войска с территории Чечни. Вывод войск начался двадцать первого сентября. Планируется завершить его тридцать первого декабря.».
Она побледнела, прошла к своей кровати и села, закрыв уши руками. Андрей совсем чуть-чуть не дожил до этого... Совсем немного...
– Катя! – Любка опустилась с ней рядом и обняла ее за плечи – Катя, что случилось? Не молчи, пожалуйста!
Вместо ответа Катя взяла ее ладонь и опустила в нее кулон с сердечком, который держала в руках. Любка с трудом открыла кулон с Катиной фотографией внутри. Было странным то, что она не расплавилась, лишь немного тронули ее руки войны – кончик фото окрасился в желтый цвет.
Подруге и объяснять ничего не нужно было – она сразу все поняла. Глаза заплыли слезами, смотрела на Катю молча, не понимая, почему та не плачет.
– Ты когда узнала?
– Сегодня. Мы с Евгенией Дмитриевной на кладбище ездили.
– Кать...
– Не надо, Любка. У меня будет ребенок Андрея, мне сейчас о нем нужно думать. Плакать буду потом, если буду... Сейчас не до того... Я все выдержу, Любка...
– Я знаю, Катя. Но даже очень сильному человеку нужна поддержка. А я не знаю, как тебя поддержать. Я слабая, реву по любому поводу...
Она обняла Катю за шею, уткнулась носом ей в плечо, и та чувствовала горячие ее слезы.
– Спасибо тебе, Люба, просто за то, что ты рядом со мной. Вот это хорошая поддержка. Но мне теперь о ребенке думать нужно, Андрей хотел бы, чтобы он жил.
Она встала, прошла к столу, сняла свою цепочку с кулоном, вынула из нее фото Андрея, и вставила его во вторую половину кулона, который ей отдала Евгения Дмитриевна. Наладила на цепочке застежку, свой кулон спрятала в кармашек сумочки, а этот, изуродованный войной, но побывавший в последний миг жизни в руках любимого человека, надела на шею.
Теперь они с Андреем – одно единое неразрывное целое. Теперь они связаны самой судьбой так крепко, словно любовь их была сплетена узами на небесах, а не на земле. Поцеловав кулон, она спрятала его под халатик, достала из сумочки письмо, и снова пошла к окну.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.