Примерно лет с тринадцати я стала ассистировать своей матери на ее работе. Я сводила сметы, привозила на телевидение кассеты, печатала на машинке документы и пр. Собственно, ничего ущемляющего для себя во всем этом я не видела. Делала я это не потому что мама в противном случае меня бы, выражаясь ее языком, «урыла», а потому, что считала справедливым другой ее аргумент – «я зарабатываю деньги для нас с тобой, так что тебе это нужно так же, как и мне».
Время к тому же в те годы было сложное и зарабатывать в принципе могли далеко не все. Так что возражать мне и в голову не приходило. А вот нормального отношения к себе хотелось постоянно. Обращалась она со мной настолько пренебрежительно, что терпеть это было трудно. Например, когда я с очередным ее поручением приезжала в Останкино, то должна была позвонить снизу, чтобы она ко мне спустилась. Спуск этот мог занять не один час. Всё это время я стояла у бюро пропусков, тоскливо глядя в сторону лифтов. Ни разу за много лет она за это не извинилась, но зато много раз сообщала мне, что она до меня снисходит, а что я там думаю или от чего устаю, никого не интересует.
Всё это продолжалось и дома. Там я тоже без конца что-то печатала, подавала, наливала чаи и все время выслушивала, как я мало из себя представляю и как великолепна она и как грандиозна ее роль в этом мире в целом и в профессии в частности. Но в этом случае я не столько ее боялась, сколько жалела – она же действительно ходила на работу и там именно работала.
Однако в результате она меня все-таки дожала. Помогать ей по работе я не перестала, но дома поток бесконечных просьб и требований ко мне ей все-таки пришлось свернуть. Однажды вечером, придя домой, она, глядя на меня как обычно злобно и презрительно, заявила – «Я хочу, чтобы когда я прихожу домой, ты принимала у меня пальто!».
«Заведи себя любовника. Он у тебя и будет по́льты принимать», – ответила я и ушла в свою комнату.
Как ни странно, это сработало. Возможно, она в кои-то веки увидела, что я уже не такая маленькая, как раньше, и что меня уже не запугать до остановки дыхания одним лишь криком. Так что «по́льты» свои она продолжила вешать сама, но меня с тех пор возненавидела, кажется, еще сильнее. И не преминула, конечно, это тут же продемонстрировать.