Явлением в русской поэзии на рубеже XIX-XX столетий был символизм. Он не охватывал всего поэтического творчества в стране, но обозначил собой особый, характерный для своего времени этап литературной жизни. Веяния символизма чувствовались уже в последние десятилетия XIX века. Система эстетики символистов, их философские устремления вызревали в годы политической реакции, наступившей после разгрома революционного народничества. Это была эпоха общественного застоя, эпоха торжества обывательщины — смутное, тревожное безвременье.
В те годы дальние, глухие,
В сердцах царили сон и мгла:
Победоносцев над Россией
Простёр совиные крыла, —
писал в последствии об этой эпохе Блок.
Тягостная тень реакции легла и на русскую поэзию, переживавшую упадок, почти болезнь. В восьмидесятые - девяностые годы русская поэзия утратила свою былую высоту, былую напряжённость и силу, она выцветала и блёкла. Сама стихотворная техника лишилась истинно творческого начала и энергии. «Поэтов нет.../Не стало светлых песен, /Будивших мир, как предрассветный звон», — жаловался в девяностых годах Н. Минский. Мотивы усталости, опустошенности, глубокого уныния пронизывали всё, что появлялось в поэзии тех лет. С чувством обречённости пел К. Фофанов:
Мы озябли, мы устали,
Сердце грёзы истерзали,
Путь наш долог и уныл.
Нет огней, знакомых взору...
Движение символистов возникло как протест против оскудения русской поэзии, как стремление сказать в ней свежее слово, вернуть ей жизненную силу. Одновременно оно несло в себе и отрицательную реакцию на позитивистские, материалистические воззрения русской критики, а позднее противостояло и критикам-марксистам. Первыми ласточками символистского движения в России был трактат Дмитрия Мережковского «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1892), его сборник стихотворений «Символы», а также книги Минского «При свете совести» и А. Волынского «Русские критики». В тот же отрезок времени — в 1894-1895 годах — выходят три сборника «Русские символисты», в которых печатались преимущественно стихотворения их издателя — молодого поэта Валерия Брюсова. Сюда же примыкали начальные книги стихов Константина Бальмонта — «Под северным небом», «В безбрежности».
Символизм возник в России не изолировано от Запада. На русских символистов в известной мере влияла и французская поэзия (Верлен, Рембо, Малларме), и английская, и немецкая, где символизм проявил себя в поэзии десятилетием раньше. Русские символисты ловили отголоски философии Ницше и Шопенгауэра. Однако они решительно отрицали свою принципиальную зависимость от западноевропейской литературы. Они искали свои корни в русской поэзии — в книгах Тютчева, Фета, Фофанова, простирая свои родственные притязания даже на Пушкина и Лермонтова. Бальмонт, например, считал, что символизм в мировой литературе существовал издавна. Символистами были, по его мнению, Кальдерон и Блейк, Эдгар По и Бодлер, Генрик Ибсен и Эмиль Верхарн.
На первых порах, в девяностые годы, стихи символистов, с их непривычными для публики словосочетаниями и образами, часто подвергались насмешкам и даже глумлениям. К поэтам-символистам прилагали название декадентов, подразумевая под этим термином упаднические настроения безнадёжности, чувство неприятия жизни, резко выраженный индивидуализм. Символисты вырастали в определённой атмосфере и во многом несли её печать. Но уже к первым годам двадцатого столетия символизм как литературное течение, как школа выделился со всей определённостью, во всех своих гранях. Его уже трудно было спутать с другими явлениями в искусстве, у него уже был свой поэтический строй, свои эстетика и поэтика, своё учение. 1900 год можно считать рубежом, когда символизм утвердил в поэзии своё особенное лицо — в этом году вышли зрелые, ярко окрашенные авторской индивидуальностью символистские книги: «Tertia Vigilia» («Третья стража») Брюсова и «Горящие здания» Бальмонта.
Символизм в литературе был движением романтиков, воодушевляемых философией идеализма. Уже Мережковский в своём трактате объявил войну материалистическому мировоззрению, утверждая, что вера, религия — краеугольный камень человеческого бытия и искусства. «Без веры в божественное начало, — писал он, — нет на земле красоты, нет справедливости, нет поэзии, нет свободы».
Огромное влияние на русских символистов оказал философ и поэт Владимир Соловьев. В своей мистической религиозно-философской прозе и в стихах Соловьев звал вырваться из-под власти вещественного и временного бытия к потустороннему — вечному и прекрасному миру. Эта идея о двух мирах — «двоемирие» — была глубоко усвоена символистами. Её особенно развивало второе поколение символистов — младосимволисты (их также называли «соловьевцами»), выступившие на литературной арене в самом начале нового века, в 1903-1904 годах. Среди них утвердилось и представление о поэте как теурге, маге, «тайновидце и тайнотворце жизни», которому дана способность приобщению к потустороннему, запредельному, сила прозреть его и выразить в своём искусстве. Символ в искусстве и стал средством такого прозрения и приобщения. Символ (от греческого symbolus — знак, опознавательная примета) — есть образ, несущий и аллегоричность, и своё вещественное наполнение, и широкую, лишённую строгих границ, возможность истолкования.
Символы, по Вячеславу Иванову, — это «знамения иной действительности». «Я не символист, — говорил он, — если слова мои равны себе, если они — не эхо иных звуков, о которых не знаешь, как о Духе, откуда они приходят и куда уходят». «Создания искусства, — писал Брюсов, — это приотворённые двери в Вечность». Символ, по его формуле, должен был «выразить то, что нельзя просто «изречь». Поэты-символисты, утверждает Бальмонт, «овеяны дуновениями, идущими из области запредельного», они — эти поэты — «пресоздавая вещественность сложной своей впечатлительностью, властвуют над миром и проникают в его мистерии». В поэзии символистов укоренялся не всем доступный, достаточно элитарный, по выражению Иннокентия Анненского, «беглый язык намёков, недосказов» — «тут нельзя ни понять всего, о чём догадываешься, ни объяснить всего, что прозреваешь или что болезненно в себе ощущаешь, но для чего в языке не найдёшь и слова». Появились даже, начиная со стихотворений В. Соловьева, целые гнёзда слов-символов, слов-сигналов («небо», «звёзды», «зори», «восходы», «лазурь»), которым придавался мистический смысл. Позднее Вячеслав Иванов дополнил толкование символа: символ дорожит своей материальностью, «верностью вещам», говорил он, символ «ведёт от земной реальности к высшей (a realibus ad realiora)». Иванов даже применял термин — «реалистический символизм».
Символисты заняли своё место в русском искусстве в эпоху, когда социальная действительность в России, да и во всей Европе, была до чрезвычайности зыбкой, чреватой взрывами и катастрофами. Ведь на эти роковые десятилетия падает русская революция 1905 года и разразившиеся через девять лет мировая война, а затем две революции 1917 года в России. Можно сказать, что символисты жили с ощущением грядущей вселенской беды, но вместе с тем — в духе соловьевских мистических теорий — он ждали и жаждали некоего обновления («преображения») всего человечества. Это преображение рисовалось им в космических масштабах и должно было быть достигнуто через соединение искусства с религией. Религиозную подоплёку искусства признавали почти все символисты. Особенно отчётливо это проявлялось у младосимволистов, у «теургов». «Смысл искусства только религиозен», — утверждал Андрей Белый. Споря с Брюсовым, который рассматривал символизм лишь как школу искусства, Белый настаивал на творящей, преобразующей духовной роли символизма, видя в нём «революцию духа». Со своей утопической теорией «нового религиозного сознания», теорией «Третьего завета», которая разумела как цель некое слияние античного язычества и христианства, выступал Мережковский, концепцию «соборности» проповедовал в своих статьях Вячеслав Иванов. «Религия есть прежде всего чувствование связи всего сущего и смысла всяческой жизни», — говорил он.
В начале двадцатого века младосимволисты даже пережили полосу тревожного ожидания «конца света», космической катастрофы, полагая, что она уже «при дверях». Они видели её знаки в сильном свечении зорь и закатов над Москвой, объясняющемся пылью, которая носилась тогда в земной атмосфере после извержения вулкана на острове Мартинике. На такие эсхатологические, т. е. предполагавшие близкое и катастрофическое решение судеб мира, настроения молодых поэтов-мистиков, возможно, воздействовала и гипотеза тепловой смерти вселенной, которую в ту пору выдвигали учёные. Символисты вообще были склонны мистически осмысливать факты собственного быта и творить из них своеобразные мифы.
У символистов была огромная вера в искусство, в его верховную роль, преображающую земное бытие. Все их «жизнестроительные» утопии коренились в этой вере. Брюсов однажды заметил: «Искусство, может быть, величайшая сила, которой владеет человечество». Так, ориентируясь на Древнюю Грецию, Вячеслав Иванов мечтал о «соборном», «народном» театре с музыкой и хором, который будто бы сольёт земные человеческие толпы в «совокупность» и преобразует всю жизнь. А о могуществе музыки и поэтического слова он говорил так: «...я умею петь столь сладкогласно и властно, что обаянная звуками душа идёт послушно вслед за моими флейтами, тоскует моим желанием, печалится моей печалью, загорается моим восторгом, и согласным биением сердца ответствует слушатель всем содроганиям музыкальной волны, несущей певучую поэму».
Музыка в представлении символистов была первейшим искусством. Она, по словам Белого, «идеально выражает символ», брызжет из него. Главенство музыки во взглядах символистов шёл от учения Ницше: он считал, что музыка «говорит» из «сердца мира», из «истинной реальности», т. е. из верховного, идеального мира. Отсюда и тянется ниточка к восторженным словам Блока о музыке в знаменитой его статье января 1918 года «Интеллигенция и революция». Отрицая рациональное познание действительности и объявляя земной мир «обманчивой картиной, созданной нами», символисты отдавали предпочтение иррациональному, интуитивному. Они возвеличивали субъективную волю, считали поэта свободным от привычных установлений и возвышающимся над толпой пророком, демиургом — создателем своего собственного мира. «Беру кусок жизни, грубой и бедной, и творю из него сладостную легенду, ибо я — поэт», — провозглашал Федор Сологуб.
Приход «второй волны» символистов предвещал возникновение противоречий в символистском лагере. Именно поэты «второй волны», младосимволисты, разрабатывали теургические идеи. Трещина прошла прежде всего между поколениями символистов — старшими, куда входили, кроме Брюсова, Бальмонт, Минский, Мережковский, Гиппиус, Сологуб, и младшими (Белый, Иванов, Блок, С. Соловьев). Революция 1905 года, в ходе которой символисты заняли отнюдь не одинаковые идейные позиции, усугубила их противоречия. К 1910 году между символистами обозначился явный раскол.
В марте этого года сначала в Москве, затем в Петербурге, в «Обществе ревнителей художественного слова», Вячеслав Иванов прочитал свой доклад «Заветы символизма». В поддержку Иванова выступил Блок, а позднее и Белый. Иванов выдвигал на первый план как главную задачу символистского движения его теургическое воздействие, «жизнестроительство», «преображение жизни». Брюсов же звал теургов быть творцами поэзии и не более того, он заявлял, что символизм «хотел быть и всегда был только искусством». Брюсов всё решительнее отмежёвывался от ивановской мистики, за что Андрей Белый обвинял его в измене символизму. Дискуссия символистов 1910 года многими была воспринята не только как кризис, но и как распад символистской школы. В ней происходит и перегруппировка сил, и расщепление. В десятых годах ряды символистов покидает молодёжь, образуя объединение акмеистов, противопоставивших себя символистской школе. Шумно выступили на литературной арене футуристы, обрушившие на символистов град насмешек и издевательств. Позднее Брюсов писал, что символизм в те годы лишился динамики, окостенел — школа «застыла в своих традициях, отстала от темпа жизни». Окончательное падение символистской школы историки литературы датируют по-разному: одни обозначают его 1910 годом, другие — началом двадцатых. Пожалуй, вернее будет сказать, что символизм как течение в русской литературе исчез с приходом революционного 1917 года.
Историческое значение русского символизма велико. Символисты чутко уловили и выразили тревожные, трагические предощущения социальных катастроф и потрясений начала XX столетия. Лучшие произведения корифеев русского символизма ныне представляют собой огромную эстетическую ценность. Символизм выдвинул творцов-художников всеевропейского, мирового масштаба. Это были поэты и прозаики и одновременно философы, мыслители, высокие эрудиты, люди обширных знаний. Бальмонт, Брюсов, Анненский, Сологуб, Белый и Блок освежили и обновили поэтический язык, обогатив формы стиха, его ритмику, словарь, краски. Они как бы привили нам новое поэтическое зрение, приучили объёмнее, глубже, чувствительнее воспринимать и расценивать поэзию.
Ещё в трактате 1893 года Мережковский отмечал «три главных элемента нового искусства: мистическое содержание, символы и расширение художественной впечатлительности». «Лелеять слово, оживлять слова забытые, но выразительные, создавать новые для новых понятий, заботиться о гармоничном сочетании слов, вообще работать над развитием словаря и синтаксиса, — писал Брюсов, — было одной из главнейших задач школы». Сама образность символистов была новой для русской поэзии и открывала для поэтов позднейшей поры возможность творческих поисков и проб. «В наши дни, — поучал уже после Октября, в двадцатых годах, М. Горький молодых литераторов, — нельзя писать стихи, не опираясь на тот язык, который выработан Брюсовым, Блоком и др. поэтами 90-900 гг.».
Постулаты символизма отнюдь не нивелировали его творцов — они были людьми яркой индивидуальности: у каждого в поэзии свой тембр голоса, своя палитра красок, свой облик. Певучий Бальмонт, первым из символистов достигший всероссийской известности и славы. Многогранный, с литыми бронзовыми строфами, Брюсов, наиболее земной, наиболее далёкий от мистики. До болезненности тонкий психолог, созерцатель Иннокентий Анненский. Мятущийся Андрей Белый, создавший замечательную книгу стихов о задыхающейся в годы реакции после 1905 года России «Пепел» и романы «Серебряный голубь» и «Петербург». Мастер горестных в своей музыкальности стихов, автор «Мелкого беса» Сологуб. Многомудрый Вячеслав Иванов, «ловец человеческих душ», знаток Эллады, неиссякаемый источник изощрённых теорий. Александр Блок, с годами ставший национальным поэтом, нашей гордостью, — Блок, чья поэзия — и печальная, и полная светлой любви песнь о Родине, и повесть о своих духовных путях и блужданиях.
У символизма была широкая периферийная зона: немало крупных поэтов примыкало к символистской школе, не числясь её ортодоксальными адептами и не исповедуя её программу. Назовём хотя бы Максимилиана Волошина и Михаила Кузмина. Воздействие символистов было заметно и на молодых стихотворцах, входивших в другие кружки и школы.
С символизмом прежде всего связано понятие «серебряный век» русской поэзии. При этом наименовании как бы вспоминается вспоминается ушедший в прошлое «золотой век» литературы, время Пушкина. Называют время рубежа XIX-XX столетий и русским ренессансом. «В России в начале века был настоящий культурный ренессанс, — писал философ Бердяев. — Только жившие в это время знают, какой творческий подъём был у нас пережит, какое веяние духа охватило русские души. Россия пережила расцвет поэзии и философии, пережила напряжённые религиозные искания, мистические и оккультные настроения». В самом деле: в России той поры творили Лев Толстой и Чехов, Горький и Бунин, Куприн и Леонид Андреев. В изобразительном искусстве работали Суриков и Врубель, Репин и Серов, Нестеров и Кустодиев, Васнецов и Бенуа, Коненков и Рерих. В музыке и театре — Римский-Корсаков и Скрябин, Рахманинов и Стравинский, Станиславский и Комиссаржевская, Шаляпин и Нежданова, Собинов и Качалов, Москвин и Михаил Чехов, Анна Павлова и Карсавина. Бурно развивалась религиозно-идеалистическая философия, выходили труды марксистов. Была полифония различных течений в искусстве.
Продолжение следует...