Этим романом Стриндберг ответил за всех. Или за все. То есть за всю шведскую литературу позапрошлого столетия, а, может быть, и за всю вообще, вплоть до сегодняшних дней. Был у них, помнится, еще какой-то Ибсен, да и тот, кажется, не швед, а норвежец – помоги Господи уразуметь разницу!
Не возмущайтесь – это всего лишь покушение на юмор. Если кому-то не смешно, то я не в претензии. Зато после такого приступа и пишется легче.
Почему я назвал это творение Стриндберга «универсальным романом»? Потому что запихнул уважаемый автор в свою книжку все, что успел узнать о «жизни такой непростой» к своим тридцати годам. Все подряд. Очевидно, в надежде, что каждый читатель найдет в книжке что-то свое, близкое. Причем сделал это с переменным успехом. Но об этом несколько ниже.
Здесь вам и скромный, но трогательный городской пейзаж с весенним мусором и воробьями; здесь и обыкновенная любовь; здесь и «обыкновенная история» превращения юного идеалиста Арвида Фалька (чуть не написал Саши Адуева), бывшего мелкого чиновника, а ныне свободного литератора, порвавшего с мещанской средой и влюбленного в рабочий класс (о причинах этой необъяснимой любви, как и о внезапной ее утрате, автор ничего не сообщает), в холодного и успешного конформиста; здесь и унылая пьянка приятелей, глубоко равнодушных друг к другу, но почему-то не имеющих сил расстаться; здесь и лирики; здесь и циники; здесь и рутинное заседание риксдага – коллективного борца за народное благо; здесь и неприглядная изнанка коммерческого издательства; здесь и закулисье маленького провинциального театрика с непременными интригами и непременной же протекцией известного рода, оказываемой начальством молодым и привлекательным актрисам; здесь банкротства и прочие махинации учредителей «пароходного» страхового общества, изобретенные с целью полного или хотя бы частичного разорения наивных акционеров…
Здесь и такой извращенный грех, как благотворительность праздных дамочек, заботящихся об одиноких и бедных матерях, часто обремененных многочисленным семейством. Благотворительность обыкновенно осуществляется посредством принудительной раздачи матерям и их чадам душеспасительной литературы.
Есть даже картина, я бы даже сказал – обширное полотно – всевозможного чиновничьего головотяпства, разгильдяйства и прочего бездорожья, по которому требуется немедленно ударить (и крепко ударить!) «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса». Ха-ха! На самом деле, конечно, рабочим союзом «Северная звезда» – не будем отрываться от шведской тематики. Многочисленные, нагроможденные друг на друга Коллегии, Канцелярии и Дирекции, безжалостно уничтожающие робкие ростки хорошего, доброго, вечного, и просто разумного, всходящие временами на скудно-ягельной, лишенной драгоценного гумуса, почве Скандинавии, напоминают закоулки Министерства околичностей, изобретенного Диккенсом. Библиотека моей бабушки, у которой я проживал во все время ученья в институте и ничем в то время кроме чтения беллетристики не занимался, была довольно скромной, поэтому «Крошку Доррит» я прочел восемь раз.
В умах читателей неизбежно возникает вопрос: а было ли в Швеции XIXстолетия хоть что-нибудь хорошее? И не только в литературе, а вообще, во всей Швеции, в ее, так сказать, общественной жизни?
Если верить Олле Монтанусу, подмастерью скульптора, прочитавшему на общем собрании известного уже нам рабочего союза «Северная звезда» доклад с нарочито нейтральным и бессмысленным названием «О Швеции», который был освистан, закончился скандалом и выдворением оратора, то – нет. Ничего!
Привожу выбранные места из… доклада, а не из переписки с друзьями. Оговорка простительна: содержание и общественный резонанс по обнародовании этих документов схожи.
Итак.
«Первоначально Швеция была немецкой колонией, а шведский язык, который сохранился почти без изменений до наших дней, – это верхненемецкий диалект». Так я и думал.
«В наших финских лесах живут финны, но финны живут и в столице, куда они переселились из-за тяжелых политических условий у себя на родине». Недурно, особенно, если вспомнить, где у финнов родина.
«На восточном побережье живет немало семей, которые до сих пор хранят в памяти предания о переселении из Ливонии и других славянских (?) областей, поэтому там нередко можно увидеть чисто татарский тип лица». Однако. Помнится, что в одном из своих произведений Оскар Уайльд также упоминал о какой-то немецкой княжне с «чисто татарским типом лица». Что они под этим подразумевают? Что это за тип такой? На чем основаны эти наблюдения? Видели ли уважаемые и талантливые авторы в своей, безусловно, богатой событиями жизни, хоть одного живого татарина? Или их знания основаны на устных и письменных преданиях?
Между строк. Множество раз наблюдал по телевизору г-на Хуснулина и ничего типичного в его лице не обнаружил. Кроме, разумеется, мужественного и благородно-бессмысленного выражения, что, вообще, свойственно нашему высшему чиновничеству. Особенно во время заседаний Совета Министров Российской Федерации. Чиновничество средней руки, сколько можно видеть, также не безуспешно приобщается к этой тенденции.
Продолжаем. «Во времена Густава Адольфа сюда (в Швецию) перебралось много шотландских бродяг, которые нанимались в солдаты…» Вот, стало быть, каким образом проникла в Скандинавию чисто кельтская традиция поедания сушеных мухоморов, о которой хорошо известно всем, кто смотрел юмористический фильм «Астерикс и Обеликс» (так, кажется).
«Может ли кто-нибудь из вас назвать мне что-то специфически шведское, кроме наших сосен, елей и железных рудников, продукция которых скоро будет не нужна на мировом рынке». Тут наш оратор явно погорячился в своем обличительном угаре.
«Что такое наши народные песни? Французские, английские и немецкие песенки в плохом переводе на шведский язык». Возможно.
«Назовите мне хоть одно шведское стихотворение, произведение искусства, музыкальную пьесу, которые были бы специфически шведскими, тем самым отличаясь от всего не-шведского! Покажите мне шведское здание!» Эка хватил! Насчет зданий мне намек не понравился.
«Что такое наши национальные костюмы, об исчезновении которых мы так горюем? Старые обноски…» Ну и так далее, и тому подобное.
Признаться, я, прочитав этот доклад, был настолько впечатлен, что даже обрадовался. Но позже мне пришла в голову мысль: «А прочти какой-нибудь малообразованный иностранный подданный какое-нибудь произведение иного нашего коренного русака, да взять хоть Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, что он подумает? Возможно, тоже обрадуется. Хорошо, если просто посмеется». И радоваться мне расхотелось.