- Часть вторая. Глава восьмая. Дворецкий
Прошло время. Был теплый летний вечер, я сидел у себя на веранде, и прожигал время игрой в лото со своими гостями – четой Ивакиных.
От безделья я пристрастился курить сигары. Мне уже не терпелось сбежать из дома, хоть на войну, хоть в Новый Свет, на поиски приключений. Но, слава Богу, подходящей войны не случилось, а в Новый Свет я отправиться пока не решался. От Винеров давно не было никаких известий.
Фрол, так и не получив от меня письменного согласия о вступлении в Охотничий Клуб, попросил расчета и отбыл в неизвестном мне направлении. При этом, как не пытался я его разговорить, старик проявил недюжинное упрямство, и ушел, обиженно поджав губы.
Чтобы заполнить образовавшуюся после его ухода пустоту, я взял на его место нерасторопного, но очень «английского» на вид слугу, с английским же, королевским именем Ричард.
«Дворецкость» его облика заключалась в том, что одевался он не в поношенный чесучовый пинжак, с торчащей отовсюду косовороткой, а в настоящий смокинг, который, по его собственным уверениям, он шил на заказ у известного лондонского портного, заплатив за него все имеющиеся у него сбережения. Однако, по имеющимся у меня сведениям, он выиграл эту замечательную вещь в карты у дирижера столичного театра.
Это обстоятельство указывало на то, что мой новый дворецкий либо любитель приукрасить, либо шулер. К отличному смокингу прилагались роскошные (даже со спины видать) бакенбарды а-ля Франц Иосиф. Мне нравилось впечатление, которое мой новый слуга производил на моих редких гостей, и я был готов простить ему флегматичность, и даже дурную привычку спорить со мной.
Мы уже битый час ждали самовар, когда вошел Ричард и шепнул мне на ухо, что на крыльце меня дожидается какая-то дама, отказавшаяся входить в дом, но уверяющая, что ей срочно нужно меня повидать. Сердце мое упало: Альжбета! Извинившись перед четой Ивакиных и оставив их недоумевать на веранде (чаю, они так и не дождались), я поспешил в сад.
Хоть был поздний вечер, летние ночи в нашем краю светлые, и я сразу понял, что это не Альжбета, и испытал некоторое разочарование. Дама, несмотря на теплую погоду, была одета в длинное платье, манто и шляпку с вуалеткой, скрывающей её лицо до самого подбородка.
Увидев меня, она порывисто встала со скамейки, и не успел я опомниться, как она, подхватив меня под руку, увлекла в дальнюю беседку. Там она сняла вуалетку, и произнесла развязно, стукнув по руке кружевным зонтиком:
«Ну что, шалунишка, узнал меня?»
Я вгляделся в это лицо, сверлящее меня маленькими глазками, в мальчишески застенчивую улыбку и, узнав, сначала не знал, как себя вести. С одной стороны я был безумно рад видеть своего «брата», с другой стороны, к чему этот маскарад? Не следят ли за ним?
Мы сели рядом, словно пара голубков, и он передал мне запечатанный конверт, сказав, чтобы я прочел сегодня же, и по прочтению сжег. Кивнув, я убрал письмо в карман.
– Как матушка? – спросил я его.
– Матушка очень больна. Не встает. – Сразу нахмурился он.
Я легонько сжал его пальцы:
– Передавай ей привет от меня.
Николя кивнул.
– Это от неё письмо. Прочтешь, и тотчас сожги его. А от себя я так скажу: бежать тебе надо. Хоть в Индию, хоть в Америку. Сейчас, пока мы с тобой здесь сидим, кое-кто совещается, как сподручнее тебя убрать.
– Вот как? Уж, не в известном ли мне Охотничьем клубе? Говорят, что ты там вроде «держателя табакерки» вместо моего отца.
Николя склонил голову:
– Видит Бог, я не хотел этого. Мама решила, что клуб единственный путь для меня в высшее общество. Став приемником твоего отца в Клубе, я стал графом. Но в клубе свои правила, и табакерка, которую ты по ошибке принял за личную вещь отца, для меня стала талисманом.
– Интересно. А твое отсутствие на собрании, посвященном моему убийству не вызовет подозрений? – не удержался я. Николя даже не улыбнулся:
– Те люди, которые знали о нашей дружбе, увы, мертвы. Более половины в клубе – свежая кровь, приемники, некоторые приехали из Чехии и Германии.
– Почему Вы решили, что я представляю опасность? – спросил я, мучивший меня в последнее время вопрос. – Что за варварство убивать людей, которые хотят жить так, как хотят?
– Это правила Клуба. Именно благодаря неукоснительному соблюдению правил, мы противостоим злу. Наша задача уничтожить их породу на корню, а они, стремятся уничтожить нас. Всё просто… Наши враги очень сильны – они настоящие убийцы. В их рядах очень влиятельные люди! Одно слабое звено в нашей цепи – и произойдет катастрофа, подобная той, что произошла весною в Дубках.
– Я слышал, там замешана эта полька, как её, эээ…? – Я сделал вид, что не могу вспомнить имя.
– Альжбета! Она предала нас. Даже родная тетка не подозревала о вероломстве племянницы. – Он опустил глаза, и я понял, что молодая полька небезразлична ему. Но, не удержавшись, спросил-таки:
– Где она сейчас? Погибла?
– Я верю только своим глазам. – Тихо произнес Николя. – Тела я не видел, хотя, тому, что отец Михаил смертельно ранил её, есть свидетели.
– Отец Михаил? Неужели тот самый? И ты мне ничего не сказал?! Я вспомнил голос на судилище, который говорил, что мне надлежит либо быть с ними, либо умереть. Теперь я вспомнил его – то был голос отшельника.
– Прости. Я сам не знал, ведь я стал полноправным членом Клуба, позже, когда у меня появилась табакерка. – он опустил глаза. – Любой сторонний человек, который даже нечаянно узнает больше о Клубе, чем следует, почитай уже мертвец. Правила не щадят никого! Поэтому уезжай, уезжай Бога ради, и я, и матушка заклинаем тебя. Или становись одним из нас, я сделаю для этого всё, что смогу. Даже готов раздобыть тридцать третий предмет.
– Что ты сказал? – Не понял я.
– У каждого Охотника есть свой талисман, который, однако, ему не принадлежит, а служит ему, пока он жив. Потом предмет переходит к приемнику. Табакерка – это мой талисман, прости, что пришлось вернуть её себе таким образом. – Он смутился на мгновение, затем продолжал:
– Всего предметов, как и Охотников, должно быть тридцать три. Но у нас пока тридцать два – после гибели графини, кто-то присвоил себе артефакт. Мы думаем, что это её преемница, Альжбета. Однако никаких следов девицы не найти не удалось, и теперь все силы брошены на то, чтобы разыскать её, живую или мертвую.
– Я знаком с преотличным мастером, ювелиром. Уверен, он может помочь воссоздать любую вещь, созданную когда-либо другим человеком! – Было любопытно, насколько Николя будет откровенен со мной.
Он грустно усмехнулся:
– Все предметы обладают особыми, присущими только им свойствами, поэтому изготовление копии не выход, увы.
– И что вы намерены делать? – спросил я, словно меня это не касалось.
– Искать оригинал! – усмехнулся Николя.– А ты… уезжай, Алексей, я напишу, когда все поутихнет. Впрочем… адреса не оставляй, так будет надежнее.
Я проводил Николя к задней калитке, мы распрощались, и я, не оглядываясь, зашагал к дому, читать послание Эльзы Винер.
На дорожке сада я остановился: мне показалось, что в кустах акации кто-то прячется. Я постоял немного, но шорох больше не повторился. «Верно, виною всему мои расшатанные нервы», подумалось мне, и я поспешил к своим покинутым гостям, чете Ивакиных, которые уже клевали носами за карточным столом.
Извинившись за свое долгое отсутствие и за нерасторопность слуги, так и не угостившего их чаем (назавтра я решил уволить нерадивого Ричарда), я пообещал навестить их в ближайшее время, и, проводив, остался, наконец, наедине с письмом.
Развернув его, я с нетерпением принялся за чтение, сулившее мне объяснение того, чего я не мог объяснить. Письмо было небольшим, и я прочел его быстро. Ничего такого, что могло бы меня заинтересовать, в нем не было. Мадам Винер извинялась за то, что «была вынуждена изъять предмет», и горячо просила о том, чтобы я «уехал как можно скорее и как можно дальше».
Я скомкал письмо, и сжег его, как обещал. Затем опустил руку в карман и извлек часы графини. На стене отразилась огромная копия диска на цепочке. Туда – сюда раскачивал я диск, как это делала графиня, когда я ехал с нею в карете. Я почувствовал, как веки мои слипаются, и еле смог остановится и убрать часы в карман. Потом вдруг услышал, как мне показалось подавленный зевок. Я схватил со стены саблю, и, закрутив ею штору, рванул её, что есть мочи, вниз, оказавшись лицом к лицу с Ричардом.
– Ах ты, сукин сын! – я схватил его за грудки, и хорошенько встряхнул. – Значит ты, пес, за мной шпионишь? Кто приказал?! – для верности я приложил его к стене, отчего слегка посыпалась штукатурка.
Ричард, раздувая ноздри, и скаля зубы, молчал. Глаза его сверкали ненавистью и самодовольством, словно он издевался надо мною. В тот момент он был похож на оборотня в момент превращения, куда только делись его манерность и внешний лоск?
«А что, – подумалось мне, – если бакенбарды фальшивые? Дай-ка сюда!» – и я с силой дернул мнимого дворецкого за бакенбарды, чего он, скорее всего, никак не ожидал и заорал дурным голосом, потому как бакенбарды оказались самые, что ни на есть, настоящие. Я вырвал солидный клок волос, и теперь не зная, куда его деть, держал в руке.
– Федор! – Крикнул я что есть мочи. Вскоре по коридору застучали босые пятки, и появился, запыхавшийся Федор. В руках у него были новехонькие вилы.
– Кто кричал? – спросил он первым делом – скорее всего, он слышал вой Ричарда. Заметив дворецкого в моих тисках, подошел, и остервенело, погрозил у самого его носа пальцем:
– А он мне сразу не показался! Где это видано, чтобы у мужика были ногти полированы? Зачем такие длинные ногти растить служилому человеку? Тьфу, басурман! – он замахнулся на Ричарда, но я удержал.
– Давай-ка свяжем его, и бросим в подвал. Желаю его допросить с пристрастием. А будет кобениться, так и кончим его, чего с ним церемониться – сказал я, незаметно подмигнув Федору.
– Вы, барин, мне его отдайте. – Вмиг подхватил Федор. – Уж я его попарю! Мне он унтера одного напоминает: много крови у меня, скотина, выпил. Так уж я потешусь!
С шутками и прибаутками подобного свойства мы связали дворецкому руки и ноги, и потащили в подвал.
Подвал усадьбы совсем не был приспособлен для таких целей, как содержание преступника, или, тем паче, развязывания его языка методом пыток. Кругом стояли бочки и банки с самым разнообразным содержимым, начиная от меда и заканчивая мочеными яблоками и кислой капустой. Только вчера кухарка сделала кровяную колбасу, которая сейчас живописно свисала с веревки, аккурат перед носом нашего пленника.
– Тяжелый, точно кабан! – сказал Федор и уселся на пустую бочку, отирая пот со лба.
– Ты, Федор, иди пока, мне надобно с этим господином тет-а-тет поговорить.
– Чаво? – не понял Федор.
– Ну, с глазу на глаз, – объяснил я.
– А-а-а. Ну, так я тогда в прихожей лягу, зовите, если что – зевая, сказал Федор. – И повернувшись к Ричарду, показал ему волосатый кулак:
– Ууу, шельма!
Я не ждал, что Ричард вот так мне все возьмет и выложит. Отнюдь нет! Повидал я таких типчиков. Но у меня в кармане лежало волшебное средство, действие которого я испытал на себе, и я поглаживал пальцем его инкрустированную крышечку. Правда, я не владел техникой применения этой вещицы, знал только общие принципы её действия, потому решил не спешить, чтобы не наломать дров. Благо впереди была целая ночь.
– Ну-с, может быть, назовешь свое настоящее имя? – спросил я, без всякой надежды на ответ, и был весьма удивлен, когда дворецкий произнес:
– Архип.
– А по батюшке?
– Архипов сын.
– Зачем проник в мой дом?
– Убьете? – мрачно спросил он, не ответив на мой вопрос – Впрочем, мне все одно не жить. Так что, лучше уж Вы. – Он отвернулся к стене.
Я сел на ту бочку, где только что сидел Федор, и нащупал в кармане часы. Осторожно вытащил их и стал раскачивать на цепочке, при этом смотря не на них, а на спину Лжеричарда. Я рассчитывал, что он, обернувшись, попадет под влияние маятника и тогда…
Но он и не думал поворачиваться. Тогда я подошел к нему ближе и коснулся его спины. Освещение в подвале было не Бог весть: закопченные масляные светильники – и поэтому я не сразу понял, что это у пленника с лицом, когда он обернулся: оно все покрылось жесткой шерстью, и вообще стало звериным. Был бы я барышней, я бы упал в обморок, какой с барышни спрос? Но я ведь не барышня, и поэтому мой сокрушительный кулак с быстротой молнии въехал в мохнатое рыло, отчего потом у меня на всю жизнь остались на кулаке знатные отметины, хотя в тот момент боли я не чувствовал. Голова оборотня откинулась, но он выдержал удар.
Зажав в руке артефакт, я стоял напротив оскалившегося Ричарда-Архипа, с клыков которого капала розовая пена, и понимал, что допрос, к сожалению, придется отложить, так как мой собеседник сейчас способен лишь рычать. Сейчас он порвет меня…
рука с часами непроизвольно вытянулась вперед, и глаза оборотня, к моему восторгу, прикипели к маятнику, повторяя его колебания: вправо-влево, влево – вправо…
– Кто ты? – мой голос дрожал от возбуждения: ещё бы! Сейчас я выведаю у него всё!
– Аррр… – зарычал оборотень, наверное, его действительно звали Архипом. Маятник раскачивался, и я уже стал бояться, что не выдержу, закрою глаза, и провалюсь в небытие.
Но тут зрачки его сбились, метнулись в противоположную от маятника сторону, и я понял, что часы не сработали: это была лишь уловка, чтобы усыпить мою бдительность. К сожалению, понял я это слишком поздно.
Лжеричард в мгновение ока кинулся на меня, и, обдав зловонным дыханием нечистоплотного хищника, повалил на пол. Мне не хотелось умирать – слишком много тайн осталось не разгадано, и я решил пожертвовать часами. Раскрутив диск перед мордой оборотня, я закинул их в закуток, где матушка обычно хранила сало и вяленое мясо.
Я боялся, что не сработает – старый прохвост может запросто меня сожрать, а потом спокойно отыскать и присвоить ценную вещь. Но напрасно я опасался, оборотень кинулся за часами, и через мгновение я услышал урчание и характерные звуки – скорее всего, он обнаружил там прошлогоднее угощение в виде бараньей лопатки или свиного окорока.
Не помня себя, я поднялся с пола и пулей забрался наверх, где побледневший Федор уже стоял с ружьем. Вдвоем с ним мы закрыли крышку на замок и для верности подперли её английским бюро, тяжеленным, сделанным из мореного дуба.
Засыпая, я слышал приглушенный вой. Он не был похож на волчий. Так воет существо, бывшее когда-то человеком.
Альжбета
Проснулся я от того, что кто-то гладил меня по щеке. Сквозь приоткрытые веки я увидел Альжбету. Она была так прекрасна в лучах яркого солнца. Через секунду, поняв, что это не сон я вскочил на кровати:
– Альжбета?!
Она, улыбаясь, приложила пальчик к губам:
– Тише, тише, я ненадолго к Вам, граф.
От волнения я долго не мог попасть рукой в рукав халата, отчего ужасно нервничал и не мог вспомнить заранее заготовленную для такого случая речь. Много раз, воображая себе, что встречу Альжбету в парке или заграницей на водах, где она будет инкогнито, я никак не мог предположить, что она придет ко мне домой.
– Не угодно ли Вам что-нибудь? Кофий? Легкий завтрак? Пойду, распоряжусь. – суетился я.
– Не стоит беспокойства, дорогой Алексей Леонидович, все, о чем я хотела просить Вас, так это не гневаться на меня. Всё что я сделала, я сделала в Ваших интересах, я дала Вам зелье, запах которого отпугивает… – она долго подбирала слово – смерть. Вы понимаете, о чем я?
– Гневаться? На Вас? Помилуйте, но чтобы не говорили о Вас, мне Вы не сделали ничего дурного. Пожалуй, благодаря Вам я жив теперь. Мне искренне жаль Вашу тетушку, примите мои запоздалые соболезнования.
Прелестница приложила кружевной платочек к сухим глазам, и молча кивнула.
Было слышно, как бьется о стекло большая муха, да тикают напольные часы, которые я привез из Ганновера.
– Значит, Вы обещаете мне, что сохраните дружеское ко мне расположение? – улыбнулась Альжбета через минуту. – И Вам все равно, что обо мне говорят?
– Я слышал о Вашей гибели, но не верил слухам. Надеюсь, что и остальное не более, чем…
Она приложила палец, но на сей раз не к своим, а к моим губам, и я невольно поцеловал его.
Отчего-то я сразу понял, что она собирается уходить, и мне стало так невыносимо тоскливо, что я был готов сделать что угодно, лишь бы она осталась, хотя бы ненадолго.
– Хотите, я покажу Вам свою библиотеку? – сделал я робкую попытку задержать гостью.
– Вы очень милы! Но книги наводят на меня скуку. Я без ума от театра, оперу люблю.
– Тогда я покажу Вам свою оранжерею. Вы любите розы? А оперу я Вам обещаю, если скажете, куда прислать билет.
Она засмеялась, ничего не ответив, и я повел её в розарий. Пока была жива матушка, она самолично ухаживала за цветами, сейчас это делал Федор, и я боялся, что хвастаться будет особо нечем. Но я ошибся, все было точно так, как при матушке. Мы вошли в благоухающий цветочный рай, сели на лавочку у старого фонтана и молчали.
Девушка сидела так близко, что я чувствовал своим бедром тепло её бедра, и, повинуясь скорее инстинкту, нежели чувству, двигался всё ближе, пока Альжбета не оказалась в моих объятьях. Потом мы целовались, пока всё не закружилось вокруг. – Сказать, что я потерял голову, значит не сказать ничего.
– Мне пора – с сожалением прошептала она, отстраняя меня. Грудь её вздымалась, глаза горели лихорадочным блеском, а губы припухли. Я не узнавал своего белокурого ангела – это была женщина из плоти и крови, возбуждающая, опасная. Я понял, что пропал окончательно.
Мы шли по прохладной аллее, туда, где её дожидалась легкая коляска. Кучер, соскочив с козел, подал хозяйке руку, но я отстранил его, и сам помог ей сесть.
– Альжбета! Когда мы увидимся вновь? – голос мой был ровным, мне удалось, скрыть отчаяние, бушевавшее в моем сердце.
– Вы обещали сводить меня в оперу, Алексей! – со смехом отвечала она.
– Но сезон в опере начнется только с осени! Это невыносимо долго! – скрывать отчаяние мне становилось все труднее.
– Как знать, может быть, провидение сведет нас и раньше. А пока, возьмите на память обо мне, но пока я не уеду, не открывайте, прошу Вас – и она протянула мне небольшой сверток, перехваченный алой лентой.
– Поехали! – хлопнула она ручкой по дверце, и кучер щелкнул кнутом. Едва коляска скрылась из виду, я с нетерпением стал разворачивать сверток. Я был уверен, что это её портрет: мои глаза уже снова жаждали созерцать лик моей возлюбленной. Предмет был упакован основательно: за рогожей, шла папиросная бумага, в неё было завернуто нечто круглое.
Сердце мое забилось сильнее, я разорвал бумагу и застонал: в руку мне легло наследство графини Херциговой. Сначала я побежал к дому, чтобы поскорее удостоверится в том, что меня провели, но потом, сел на землю и рассмеялся: я знал, что подвал пуст, знал, кто выпустил пленника. Будь я внимательнее, я бы разглядел, что кучером Альжбеты был Архип, до носа замотанный в шотландский шарф. Но я был ослеплен любовью, ничего не видя вокруг кроме прекрасной польки.
Но зачем она вернула мне артефакт? Я внимательнее присмотрелся к папиросной бумаге – так и есть, на ней было нацарапано короткое послание:
«Не сердитесь, Милостивый государь мой Алексей, но я должна была освободить своего отца. Он нанялся к Вам с одной лишь целью: защищать Вас от произвола Охотников – ведь для вас не секрет, что за Вами теперь тоже идет Охота. Единственный шанс для Вас это стать одним из них, чему способствует медальон, принадлежащей моей тетушке. У Вас есть время все обдумать, не пытайтесь меня догнать, это бесполезно – я сама Вас найду.
Ваша Альжбета».
Я покрутил в руках серебряный диск, который всегда принимал за часы, ведь графиня назвала мне время, когда мой взгляд был пойман в гипнотический силок. Я надавил на кнопку, и с легким щелчком крышка отскочила, явив моему взгляду портрет Государя… в волчьем обличии. Сам не знаю, как так можно изобразить человека: я сразу его узнал, несмотря на черную мантию и выступающие клыки.
Вспомнил, что Фрол говорил про медальон, что внутри портрет главного врага. Главного! Теперь мне стала понятна жестокость членов охотничьего клуба. Иначе они бы просто не выжили среди бесчисленного множества шпионов. Но как возможно… неужели Государь …? Мне не хотелось в это верить.
Но какова Альжбета! Провела меня, как мальчишку! А я то, идиот, уши развесил, ручки ей целовал, оперу обещал! Едут сейчас со своим папашей, смеются надо мной, и поделом!
Разозлившись не на шутку, я размахнулся и со всей силы метнул медальон в болото, в котором, по слухам, мои предки топили бракованных щенков. Вернувшись домой, я понял, почему с такой настойчивостью гостья не хотела ни кофею, ни легких закусок – Марфа с Федором лежали связанные спиной друг к другу, в кладовке. Я развязал их, но на попытки Федора оправдаться, махнул рукой: мол, сам опростоволосился не меньше твоего. Отдав распоряжение собирать чемодан и закладывать лошадь, я побрел назад, к болоту.
Успокоившись немного, я сожалел о вспышке гнева, стоившего мне ценного артефакта. Сшибая ботфортами осоку, я встал, как вкопанный: недалеко от меня, шагах в десяти, качаясь на ветке, висел на цепочке диск. Медальон зацепился за болотный куст, никчемный настолько, что, пожалуй, даже профессора ботаники вряд ли вспомнят его название.
Но я был готов расцеловать это незатейливое чудо природы, сохранившее для меня медальон. Выбравшись из болота, я вернулся домой в отличном расположении духа, чему слуги, видевшие меня полчаса назад в мрачнейшем состоянии, никак не могли найти объяснения.
Я собирался ехать куда угодно, лишь бы подальше. Обладая смертельной тайной, я прекрасно понимал, что за жизнь мою теперь никто не поставит и ломаного гроша. Я рассматривал отъезд не как бегство, но как отступление, которое позволит мне выиграть время и хорошенько обдумать свое решение вступить в эту опасную игру.
Третья часть трилогии "Чучельника" — "Звериный орден" будет опубликована позже.
