А вот и ещё один плод моего собственного творчества, которое, надеюсь, хоть кому-нибудь нужно.
Безучастный ко всему ветер раскачивал верхушки деревьев да трепал тут и там свисавший «Жгучий пух». Наверное, можно было бы почувствовать освежающую прохладу, освободившись от громоздкого костюма, помогающего владельцу защититься от радиации. Вернее — свести риск облучения к минимуму.
Их тут было много — людей с самыми разными судьбами. Прожжённые урки, которых во внешнем мире ждала только статья. Провинциалы, еле сводившие концы с концами в родном городе. Не принятые обществом отщепенцы, которые не умели (или не хотели) подстраиваться под нормы и стандарты, казавшиеся им где-то странными, где-то глупыми, где-то слишком сложными. Отчаявшиеся, пережившие в жизни какую-то непомерную, по крайней мере, по их собственному разумению, трагедию, и теперь не знавшие, куда податься. Жадные до знаний исследователи, которым так хотелось прикоснуться к непознанному и разгадать его тайны. Мечтатели, невесть какие грёзы рассчитывавшие воплотить в таком месте.
Всех их объединяло одно — отсутствие всякого будущего за пределами этой про́клятой тридцатикилометровой территории, отравленной радиацией и непостижимой ни обывательским, ни даже научным умом аномальной энергией.
***
Михаила часто называли уважительно дядей Мишей, хотя ему едва перевалило за тридцать. Возможно, дело было в весьма характерной внешности — отрощенной густой тёмно-рыжей бороде с преждевременной проседью да грубой, измученной тяготами жизни коже с ранними морщинами. Косматый мужичок, которому по виду можно было накинуть десять, если не двадцать лет сверху реального возраста, получил вполне характерное прозвище Медведь, правда, куда чаще звучало всё-таки «дядя Миша», и величали его так не только молодняк, но и ветераны со стажем. Хотя многих из них он был старше всего лет на пять-десять, многим из них был ровесником, а некоторые так и вовсе постарше были. Какое-то время подобное обращение казалось странным, провоцировавшим невольный смех, но вот «дядя Миша» и сам не заметил, как стал соответствовать своему прозванию не только внешне, но и внутренне. Всего лет пять назад он был полон энергии и энтузиазма, распланировав свою жизнь на многие годы вперёд и являясь гордостью родни, а теперь зациклился на одной только цели и, пока шёл к ней, навидался да собственной шкурой испытал такого, что всего за несколько годков состарился чуть ли не вдвое. А та цель, которую он преследовал, всё маячила где-то впереди да постепенно теряющим плоть призраком висела в памяти. Образом, понемногу истончающимся, но продолжающим приносить боль и сожаления.
За столом сперва одиноко стоящего Михаила постепенно собирались люди. Люди самых разных мастей. Здесь был страдавший от ПТСР Лютый, прежде Зоны то ли призванный, то ли сам пошедший на войну и оказавшийся единственным выжившим из своей попавшей в окружение роты. Он пришёл сюда, движимый стремлением достигнуть легендарного Монолита и загадать желание — то ли о том, чтобы вернуть к жизни павших товарищей, то ли о том, чтобы никогда не попадать на войну, то ли о том, чтобы никакой войны вовсе не было. И узнал, что легенда о Монолите уж сколько лет как развенчана — не существует никакого кристалла, исполняющего желания, вместо него всё это время по мозгам сталкеров, чудом добравшихся до святая святых Зоны Отчуждения, долбил психотронный излучатель, в данный момент уже давно неактивный. Лютый не поверил и решил проверить. Прибился к отряду ветеранов, шедших в Припять за редкими артефактами, да посреди мёртвого города и откололся от них, устремившись дальше, к маячившей на горизонте громаде железобетонного сооружения, известного, как саркофаг. После чего ни слуху от него не было, ни духу. А спустя несколько дней заваливается к учёным, едва живой и фоняший, как куча мусора на Свалке. Стараниями науки и местных артефактов остался Лютый в мире живых. Правда, без волос. Совсем. Даже бровей с ресницами, и тех теперь нет. Вот и величают время от времени то Лютым, то Лысым, и последнее прозвище начинает использоваться всё чаще. Оклемался вот, обдумал всё, как следует, и снова решил пойти, попытать удачу. Интересно, есть ли у удачи терпение?..
Ботаника звали Ботаником несмотря на то, что его интересовала куда больше фауна, нежели флора. Просто представился по привычке своим домашним прозвищем, да так и приросло. Замученный женой-тираншей и не имевший в собственной семье никакого авторитета, Семён Петрович в какой-то момент начал сбегать от реальности в мир научных изысканий из области палеонтологии и биологии. Дюже занятной нашёл идею изменчивости и способности организмов меняться до неузнаваемости, приспосабливаясь к тоже меняющимся условиям окружающей среды. А поскольку на Большой земле его мало что держало — никакого уважения он не имел давно ни среди знакомых, ни среди собственных детей, не говоря уж о супруге, изнурявшей Петровича морально и физически, — решил он отправиться в мир потрясающих открытий эволюционной биологии, где эти самые биология с эволюцией жили в ускоренном темпе и менялись быстрее одного человеческого поколения. Раздолье ж для пытливого ума. А чем глубже в Зону — тем, поговаривают, причудливых биологических организмов, склонных к стремительной эволюционной изменчивости, больше. Так, может, что-то этакое и попадётся, порадует душу биолога.
Ещё одним пытливым до науки человеком за этим столом был парень именем Кирилл, прозванный Химиком. Только его страстью были не чудища, они же «прелюбопытнейшие экземпляры» в терминологии Ботаника, а артефакты. Любил он с ними возиться, экспериментировать и так, и этак, создавая сборки, обладавшие удивительными свойствами. А порой — представлявшие немалую опасность. Как-то дохимичился Химик до того, что обварил правую часть тела в некой кислотной гадости, обильно брызнувшей на него при реакции артефактов химической и термической природы. И если шрамы на животе, груди и руке скрывал комбинезон, то вот обожжённое лицо уже красовалось на всеобозрении напоминанием, что может приключиться, если излишне увлекаться и не соблюдать технику безопасности. Да только пыл Кирилла пренеприятное происшествие ничуть не остудило — продолжал свои опыты, обвешавшись разнокалиберными контейнерами и таская на себе кучу артов, которую любой нормальный сталкер давно загнал бы за приличное вознаграждение и не искушал судьбу опытами над ними. Этакая ходячая бомба, имеющая под рукой сборки на все случаи жизни. Только вот, стоит где-то оступиться и что-то не так сделать — подорвёт не только всех вокруг, но и саму себя. Как бомбе, в общем-то, и положено. Кстати, Бомбой его иногда тоже звали, но худощавая комплекция делала эту альтернативную кличку не слишком популярной, ибо в народе с погонялом Бомба ассоциации несколько иные.
Мороки у него из-за собственного пристрастия было достаточно — на входе в бар вот охрана задерживала, заставляя всё выложить и тщательно перепроверить, надёжно ли взрывоопасные при контакте друг с другом порождения аномальной энергии друг от друга изолированы контейнерами или ячейками внутри многоместных контейнеров. Охранник даже просил ему бронекостюм сапёра выдать, на случай, если во время такой проверки что-то пойдёт не так. Но ясен хрен, в Зоне бронекостюм сапёра особо не достанешь, ибо не те здесь угрозы, чтоб нужда у местных в нём была. А если бы уж достали — так какой-то там охранник бара в любом случае перебился бы.
Но как бы там ни было, а Химик при помощи одних только артефактов как-то раз вынес целый бандитский лагерь (только из-за слуха, что они себе припрятали какой-то редкий артик с плохо изученными свойствами). Мужики, отважившиеся взять Химика с собой в ходку, подтверждали: применив правильную сборку, может враз хоть с группой зомбей разделаться, хоть химеру в воздухе поймать. И там же сжечь. Если повезёт — то не вместе с собой и попутчиками.
Последним, кто находился за этим столом, был совсем уж молодой прыщавый паренёк, пришедший в Зону для того, чтобы… жениться.
По крайней мере, так он сам сказал, впервые тут появившись и заговорив о себе. Как нетрудно догадаться, вал шуток о возможных кандидатках на роль верной и любящей супруги, начиная с плоти и заканчивая кровососихой, было не удержать. Однако, чуть подувшись от всего этого, парень обиженно и одновременно восторженно принялся рассказывать о своей зазнобе из его родного Мухосранска, которой обещал пышную свадьбу, дабы разгуляться на все деньги. Только с деньгами был напряг, поэтому на гуляния ещё нужно было накопить. И немало.
— И на хрена такие сложности? — поскрёб жёсткую бороду Медведь. — Мы с моей, было дело, сходили да расписались, безо всякой помпы. Так, с близкими друзьями посидели, за жизнь перетёрли — вот и все церемонии.
При этом на лице дяди Миши пролегли едва заметные тени, но что бы это ни было — он быстро взял себя под контроль и встал в непринуждённую позу.
— Да не-е-е, вы что, моя так не согласна! — улыбаясь, отвечал парень. — Моя Наташка сказала — настоящий мужчина должен такую свадьбу организовать, чтоб всем на зависть! И зарабатывать хорошо… Вот я и тружусь, чтоб не упасть в грязь лицом, хорошим мужем стать!
В барном помещении грянул взрыв хохота, обескураживший парнишку.
— Что такое-то?.. — ничего не понимая, вертел он башкой.
— Да ты это… — дяде Мише аж слезинку из уголка глаза пришлось вытереть. — Давай-ка тебя, парень, Оленем звать будем…
— Это ещё почему?! — идея иметь подобное прозвище парняге явно пришлась не по душе.
— Да так, похож некоторыми… чертами, — неопределённо повертел в воздухе рукой Медведь. — Потом, может, поймёшь…
Он бы, конечно, мог на пальцах объяснить новоиспечённому носителю рогатого прозвища, почему пришла идея наградить его именно этой кличкой, но познаний в человеческой психологии ему хватало на то, что некоторые уроки жизнь должна впечатать на собственной шкуре человека. По-другому не дойдёт — озлится только да будет ходить рассказывать, что все вокруг неправы и просто ничего не понимают.
Так или иначе, но прозвище Олень (или уменьшительно-ласкательное Оленёк) благополучно закрепилось, невзирая на протесты его обладателя. Вполне вероятно, в будущем ему действительно предстоит понять, по какой же причине он стал обладателем столь неприглядной клички. Но то сугубо его проблемы.
К сожалению иль к счастью — вскоре станет известно, — это были все люди, согласившиеся отправиться с Медведем в поход за артефактами на ЧАЭС. Из-за высокой аномальной активности прилегающая к станции территория порождала редкие и уникальные образования, причём в достаточном количестве. Проблема была всего-то в том, чтобы туда добраться, собрать хабар, ухитрившись не стать жертвой коварных аномальных ловушек и не облучиться насмерть, да вернуться.
Туда порой уходили и одиночки — отчаянные ветераны, столь преисполнившиеся в своём познании, что считали подобную задачу себе по плечу. Но чаще, всё-таки, в подобные путешествия пускались хорошо вооружённые группы, набранные из опытных ходоков. Или, как сейчас, от не самого большого ума собиралась разношёрстная компашка из хрен поймёшь кого, кто или в отчаянно-безысходное положение попал, или просто один острый предмет, засевший кое-где, не давал покоя. А жизнь потом всё расставляла по своим местам, согласно сугубо научному правилу естественного отбора.
Подборка с другими рассказами моего собственного сочинения:
Подборка со статьями по Сталкеру и Метро: