...или писательское семейное.
"В Пушкине был заключён Онегин, но Онегин не вмещал в себе Пушкина. Онегин по отношению к Пушкину есть многоугольник, вписанный в окружность. Вершины его углов лежат на линии окружности: в некоторых точках Онегин, автобиографический герой, так сказать, простирается до Пушкина. Но Герой никогда не дорастает до Автора, как площадь многоугольника не сравняется с площадью круга".
Так писал в 1936 году поэт и литературовед Владислав Ходасевич, увлечённый геометрией Пушкина. Можно согласиться...
...но я бы поспорил.
Во-первых, потому что кое в чём Герой всегда больше Автора (если речь о хорошей литературе, а не о графоманском мусоре). Автор может позволить Герою поступки, на которые сам не решится; чувства, которые Автору недоступны или которых он боится... Всё же психотерапевтической составляющей литературы никто ещё не отменял.
Во-вторых, Пушкин поступил так, как поступает любой Автор в отношении любого Героя. Он искусственно ограничил Онегина кругом задач, которые собирался решать в своём романе. Например, позволил Герою дозреть до серьёзных отношений с женщиной, но не дал возможности завязать эти отношения, развить, жениться и так далее. В том числе и потому, что у Пушкина не было такого опыта, который он мог достоверно перенести на Онегина...
...хотя вскоре после публикации романа и дополнений опыт появился. Пушкин стал мужем Натальи Гончаровой, в 1832 году она родила Марию, в 1833-м Александра...
Жизнь вошла в новую колею, а 19 сентября 1833 года, в пору поездки в Оренбург для сбора материалов о восстании Пугачёва и последующей знаменитой Болдинской осени, когда Пушкин разразился поэмой "Медный всадник", "Повестями Белкина", "Маленькими трагедиями" и т.д., в Москву отправилось примечательное письмо, адресованное Наталье:
"Что, женка? скучно тебе? мне тоска без тебя. Кабы не стыдно было, воротился бы прямо к тебе, ни строчки не написав. Да нельзя, мой ангел. Взялся за гуж, не говори, что не дюж — то есть: уехал писать, так пиши же роман за романом, поэму за поэмой. А уж чувствую, что дурь на меня находит, — я и в коляске сочиняю, что ж будет в постеле? Одно меня сокрушает: человек мой. Вообрази себе тон московского канцеляриста, глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные дорожные рябчики, пьет мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом. Бесит меня, да и только. Свет-то мой Ипполит!
Кстати о хамовом племени: как ты ладишь своим домом? боюсь, людей у тебя мало; не наймешь ли ты кого? На женщин надеюсь, но с мужчинами как тебе ладить? Все это меня беспокоит — я мнителен, как отец мой. Не говорю уж о детях. Дай бог им здоровья — и тебе, женка.
Как я хорошо веду себя! как ты была бы мной довольна! за барышнями не ухаживаю, смотрительшей не щиплю, с калмычками не кокетничаю — и на днях отказался от башкирки, несмотря на любопытство, очень простительное путешественнику. Знаешь ли ты, что есть пословица: на чужой сторонке и старушка божий дар. То-то, женка. Бери с меня пример".
Вряд ли есть смысл сравнивать Пушкина с Онегиным и натягивать одного на другого или растягивать одного до другого.
И страшно подумать, что случилось бы в свете — не говоря уже о склизком смрадном слое литературных сапёров, — если бы Пушкин в любом произведении написал о старушке на чужой сторонке, а не "на берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн".
Хотя то и другое — Пушкин.
Картина Валентина Губарева.
