В.Г.Белинский считал, что «желая и думая из этой поэмы создать апофеозу Алеко, как поборника прав человеческого достоинства, поэт вместо этого сделал страшную сатиру на него и на подобных ему людей, изрёк над ним суд неумолимо трагический и вместе с тем горько иронический». Но так ли это?
В одной из предыдущих статей я уже проводила параллель между Алеко и горьковским Ларрой (легенда о Данко известна больше, но мне кажется, что первая из двух историй, рассказанных старухой Изергиль, интереснее). Старуха свой рассказ закончит выводом: «Вот как был поражён человек за гордость!»
А ведь он тоже перекликается с концовкой пушкинской поэмы:
Тогда старик, приближась, рек:
«Оставь нас, гордый человек!..»
Этот разговор о гордости на протяжении вот уже почти двухсот лет волнует читателей. Вспомним, что Ф.М.Достоевский в своей знаменитой речи о Пушкине сравнивал Алеко с Евгением Онегиным («почти тот же Алеко является уже не в фантастическом свете, а в осязаемо реальном и понятном виде») и говорил, что «проклятый вопрос» должен быть решён «по народной вере и правде»: «Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве».
Эту цитату помнят, наверное, многие. Но ведь продолжит её Федор Михайлович, после рассуждений о необходимости «победить себя, усмирить себя», очень любопытно: «Не у цыган и нигде мировая гармония, если ты первый сам её недостоин, злобен и горд и требуешь жизни даром, даже и не предполагая, что за неё надобно заплатить».
Я не знаю, была ли Горькому в момент написания «Старухи Изергиль» известна речь Достоевского (возможно, что и нет), но рассуждения о том, «что за всё, что человек берёт, он платит собой: своим умом и силой, иногда — жизнью», общие у писателей и, конечно же, присутствующие у Пушкина, остаются злободневными и сейчас.
Старик, отвергая того, кто «для себя лишь хочет воли», скажет:
Мы дики; нет у нас законов,
Мы не терзаем, не казним —
Не нужно крови нам и стонов —
Но жить с убийцей не хотим...
Позволите ли ещё одно, последнее, сравнение с легендой, рассказанной старухой Изергиль? Вспомните, какое решение вынесет мудрый старик: «Наказание есть. Это страшное наказание; вы не выдумаете такого в тысячу лет! Наказание ему — в нём самом! Пустите его, пусть он будет свободен. Вот его наказание!» А потом прозвучит: «И нет ему места среди людей...» А ведь старый цыган у Пушкина скажет практически то же самое:
Ужасен нам твой будет глас:
Мы робки и добры душою,
Ты зол и смел — оставь же нас,
Прости, да будет мир с тобою.
Пушкин, как это часто у него бывает, покидает своего героя «в минуту, злую для него». Мы видели, что он тяжко переживает случившееся («молча, медленно склонился и с камня на траву свалился»), но после вынесенного ему приговора автор не скажет о нём ни слова, мы узнаем лишь, что «шумною толпою поднялся табор кочевой с долины страшного ночлега», а дальше будет только трагическое описание:
… лишь одна телега,
Убогим крытая ковром,
Стояла в поле роковом…
… Настала ночь: в телеге тёмной
Огня никто не разложил,
Никто под крышею подъёмной
До утра сном не опочил.
И огромной душевной болью будет наполнено сравнение её с раненым журавлём:
Пронзённый гибельным свинцом
Один печально остаётся,
Повиснув раненым крылом.
Что будет с Алеко дальше? Мы не знаем. Как и положено в романтическом произведении, герой (может быть, как байронический, живущий «с одной любовью, с тысячью злодейств»), пришедший неизвестно откуда, исчезнет неизвестно куда…
Но вот что мне кажется очень интересным. В уже цитированном мной письме к П.А.Вяземскому Пушкин попросит не говорить о его новой «комедии» («Борис Годунов»): «Не то об ней заговорят, а она мне опротивит, как мои "Цыганы", которых я не мог докончить по сей причине».
«Цыган» Пушкин, как мы знаем, всё же «докончит». Но что не устраивало его в поэме? Мне думается, что к этому моменту поэт уже как-то «вырос» из романтизма, его интересует уже, почему герой стал таким. Одновременно с «Цыганами» он работает над «Евгением Онегиным» (вспомним слова Достоевского о показе героя «в осязаемо реальном и понятном виде»), где мы видим процесс формирования характера героя. Именно поэтому большинство литературоведов оценивает «Цыган» как поэму «переломную», после неё мы увидим у Пушкина уже картины реального мира и обычной жизни.
*****************
И не могу напоследок не сказать ещё об одном.
Пушкин напишет к своей поэме эпилог, где расскажет о своих встречах с цыганами. Хотя он и закончится горьким размышлением:
И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты нет, - но будет наполнен и «волшебной силой песнопенья». Поэт скажет о себе:
В походах медленных любил
Их песен радостные гулы —
И долго милой Мариулы
Я имя нежное твердил.
И вот об этом «имени нежном»… Может быть, это чересчур смелые аналогии, но мне почему-то кажется, что именно отсюда «выросла» одна из героинь «Ледяного дома» И.И.Лажечникова (вышедшего десятью годами позже «Цыган») – трагическая и своевольная цыганка Мариула, мать юной героини.
А ещё пушкинские мотивы очень ясно прозвучат в написанном более чем через столетие стихотворении Д.Б.Кедрина «Бабка Мариула», где герой попросит старуху-цыганку:
«Может, юность, что идет на убыль,
Как-нибудь поможешь мне вернуть?»
Отвечала бабка Мариула:
«Не возьмусь за это даже я!
Где звезда падучая мелькнула,
Там упала молодость твоя!»
Вот какие неожиданные «родственницы» у пушкинской цыганки появились…
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Навигатор по всему каналу здесь
«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь