Однажды я был проездом в Нью-Йорке. Специально свернул, чтоб посмотреть на небоскрёбы. В гостинице (я не знал, на каком я этаже, всем заправлял двоюродный брат, американец) захотел открыть окно и посмотреть. И шатнуло меня в страхе обратно. При той огромной высоте, на которой я себя ощутил, стена соседнего дома казалась фантастически близкой. Её близость, а не высота меня испугала. И стало неприятно: если б хоть одно окно дома напротив не было зашторено, я б видел всё, что делалось внутри. Но ни одно окно не было незашторенным. В нашем доме, наверно, то же. Я был исключением. Не очень понятно, зачем вообще делать окна, если в них не смотрят. И я пожалел американцев за их небоскрёбы: в такой тесноте живут… Тем паче, что тот день был пасмурный, верха небоскрёбов протыкали тучи. И я представлял, что через окно туча выглядела, наверно, непроглядным туманом, то есть – отвратительной погодой. Но тут же вспомнил, что ньюйоркцы ж в окна не смотрят. И мне их стало опять жаль.
А сейчас я вспомнил: Дар напрасный, дар случайный, Жизнь, зачем ты мне дана?
Пушкин написал это стихотворение в 29 лет в отчаянии, что он опять оказался без идеала, как в 20-м году. У него всегда старый идеал незаметно замещался новым, и он не страдал, а те два раза – затянулось со сменой. Это могло сказаться на эстетическом качестве. Могло, но не сказывалось.
А вообще это плохо. Это как когда тебя любят, а ты нет. Мне привелось такое пережить на старости лет: в меня влюбилась столь же старая женщина. Боже, как я себя плохо чувствовал.
И мне пришло в голову, что явно другое было у моей Наташи со мною.
Вот её любил, - как она мне его характеризовала: «некрасивый и маленький» ростом и возрастом ученик из класса на один младше, чем училась она. Он не выдержал и приехал к нам в гости где-то через год после нашей с Наташей свадьбы. Убедиться, наверно, что она счастлива и не о чём ему больше мечтать, или, наоборот, увидеть, что ей со мной плохо и тогда в последний раз предложить ей себя. Так она, любя сперва первого своего, потом меня, не переживала из-за этого младшеклассника, потому что сама любила. А вот если б не любила?..
Таким, какой бы стала Наташа, не любя, и какой стал Пушкин в день своего 29-тилетия, мне представляется Оскар Рабин.
Его аж из СССР выгнали и гражданства лишили за безобразия, какие он всё рисовал от безыдеалья.
И это не был постмодернизм. Тот вдохновлён как бы идеалом особым: нет, оказывается, на свете того, что достойно быть идеалом!
А у Рабина не так.
И я придумал, как проверить, что я угадал Рабина.
Его выгнали в 1978-м. – Я спросил ГУГЛ (не ЯНДЕКС): «Oscar Rabin 1980s». И получил:
Понимаете? Кисточки, выдавленные тюбики краски, окурки и всякая шваль, а не картина. А за окном какого-то непрезентабельного вида Париж: пятиэтажный дом с мансардой на крыше на противоположной стороне улицы. Все окна почему-то тёмные, хоть вечер. Ограда на этой стороне улицы, зонтик и круглый столик от уличного кафе и тумба для афиш, вся обклеенная ими.
Вот он сменил СССР на Францию, и что? – Вдохновение так и не пришло.
Строго говоря, не пришло, ну так и не пытайся называться художником. – Нет? Пушкин, вон, нацеливался стать историком, когда, чуял, устанет быть поэтом…
А что о нём пишет Кира Долинина в 2013 году:
«Художника, которого сделало легендой не столько его искусство как таковое, сколько его отношение к этому своему (и своих единомышленников) искусству, не допускавшее насилия ни в каком его виде. Прыжок Рабина на ковш бульдозера на той самой «Бульдозерной выставке» в Беляево в 1974-м был не актом политического акционизма, но актом художественной воли – той, залогом которой является абсолютная свобода идеи и её воплощения» (http://loveread.ec/read_book.php?id=100990&p=51).
Так не было ж идеи (в смысле – подсознательного идеала), не было вдохновения, а на то, что есть осуществление замысла сознания, на прикладное искусство, Рабин не соглашался…
7 сентября 2024 г.