– Сука, я убью тебя. А потом растерзаю твою дочь,– прохрипел младший Половцев, с ненавистью глядя на тестя, которого видел первый раз в жизни.– А потом заберу чертова выродка. А ты пойдешь в ад.
– Неверный ответ, сынок,– новый удар хлыста заставил ослепнуть.– Ирку в покое оставь. Нечем тебе платить будет вознаграждение за ее голову. И папку навести, да привет ему передай от меня. Кстати, я забыл…
На грудь Виктора упал заламинированный лист бумаги. Он дернулся, пытаясь сбросить непонятный документ. Фотовспышка снова озарила пространство его спальни. Гелька, сука… Он отомстит. Заберет все, что ему принадлежит по праву. А главное, он отнимет у этой рыжей суки то, чем она дорожит больше всего. А потом…
– Я приду за тобой,– прошипел он в пустоту затихшего дома, вслед проклятому демону, который исчез так же неожиданно, как появился.– И заберу свое.
*****
– Прибыли, Апельсинка,– тихо шепчет Северцев. Я задремала, видимо. Расслабилась, устала. Солнечные лучи, слишком яркие для плачущей дождями осени, ослепили и я не сразу смогла рассмотреть наше с капитаном новое прибежище –крохотную деревянную избушку, утопающую в желто-багряном великолепии растущих вокруг нее странных деревьев.
– Где мы? – спросила, задохнувшись от восторга и кристально-чистого воздуха, проникшего в приоткрытое окно машины.– Северянин, ты волшебник?
– Только учусь,– улыбнулся он так, что сердце в моей груди сделало очередной кульбит.– Этот дом… Он принадлежал одному очень важному для меня человеку. Ее звали Валентина… О нем никто не знает в целом мире.
– Это ее вафельницу я нашла в твоей квартире?– я ревную? Да, до слепоты и боли в горле. Но это его прошлое. И оно слишком тихое, наверное потому что очень страшное.
– Ее нет больше,– кривая улыбка на лице мужчины, без которого я не могу жить, словно ножевой порез. Лучше не лезть туда. Откуда потом будет тяжело выбраться.– Ее убили.
– Если тебе больно, то не стоит…
– Не стоит. Пойдем,– он вытаскивает из багажника огромную сумку, из которой свисает словно хвост розовая сосиска. И я осознаю. Что до одури голодна. И хочу плакать и одновременно свалиться на пожухшую траву с чертовой сосиской в зубах.
– Северцев, а поцелуй меня,– господи, если это вот так играют гормоны во время беременности, сводят с ума, то я просто ходячий сгусток этой темной энергии. А его не нужно уговаривать И сумка летит в ту самую жухлую осоку, в которой я так мечтала изваляться. И его губы закрывают мой рот, так жадно и яростно, что дышать становится нечем. И я умираю от голода. Только этот голод совсем иного рода. Это желание, скручивающее узлом мое тело, это яростное безумное вожделение счастья.
– Ты забыл сумку,– хриплю я, когда большие руки легко подхватывают меня. – Мы умрем от голода.
– Нам будет некогда умирать от голода. Лично я собираюсь сдохнуть от восторга,– обжигает меня насмешливый шепот.– Хотя, нет, детка. Мне теперь нельзя. У меня теперь есть, ради кого жить.
– А знаешь, я наконец-то поняла, что такое счастье,– тихо смеется его Ирка, уткнувшись носом в его шею.– Думала раньше, что у меня все прекрасно. А теперь осознаю, что раньше просто не жила. Как в зазеркалье, знаешь? Вроде все правильно, но как-то искаженно. Словно в отражении нормальной реальности. Задом наперед. Шиворот на выворот. Северцев, а так хорошо разве бывает долго?
– В смысле? – задумчиво спросил Аркадий, запутался пальцами в огне волос любимой женщины, сердце предательски ухнуло куда-то вниз. Она задала вопрос, на который он боялся отвечать себе. Старался не думать, что будет когда его Апельсинка станет тем, кем она является по праву рождения. Когда к ее ногам свалится огромное состояние, кем он для нее станет?
– В том смысле, что эти три дня, что мы тут, в этом доме – лучшие, что были в моей жизни,– шепчет она бесхитростно, жмется доверчиво огненным своим телом, сводя с ума.– Аркадий, ты чего-то боишься?
– Да, потерять тебя. Вас.
– Это невозможно, Северянин,– улыбается Ирка, дразняще и озорно. И время останавливается. Распадается на странные безумные мгновения, полные сжигающего до тла удовольствия, смешанного с таким же яростным восторгом.
– Я наверное никогда не привыкну,– ее стон сводит с ума, не позволяет раствориться совсем в оглушительном огненном удовольствии.
*****
В этом крошечной вселенной мало места. Странный домишка, спрятанный в безвременье сейчас для меня целый мир. Мир, в котором мы с Северцевым и крошечным нашим продолжением единственные жители. Персональный Эдем. Только рай ли это? Если да, то откуда в нем страх и недосказанность, витающие в пыльном воздухе, как птицы предвестники?
– Ир, я ненадолго отлучусь. Нужно купить продуктов,– тихий голос Северцева заставляет меня вздрогнуть. Не хочу оставаться одна. Боюсь, что он исчезнет. – Ириш. Ну чего ты? Все будет хорошо. Не выходи из дома одна. Закройся на все замки. Я скоро. Что тебе привезти, моя королева?
– Цветочек аленький,– улыбаюсь я вымученно. К горлу подскакивает едкая тошнота, ставшая в последние дни какой-то уж совсем навязчивой.– Северцев, как думаешь, когда это безумие закончится? Ты говорил… Ты же будешь связываться с моим… С майоровым?
–Цветочек? Но тогда тебя у меня украдет Чудовище, а я … Я несу глупости. Скоро все узнаем,– хмурится Северцев. Разрушая в прах мои надежды. – А чего мы хмуримся? Разве тебе плохо тут?
– Это рай, Северцев. Но… Мы же не можем всю жизнь прятаться. Мне нужно ко врачу на скрининг. Я боюсь за малыша. Я боюсь, что ты уедешь и не вернешься. Боюсь, что ты ошибаешься в моем отце. И я ужасно, просто до одури хочу… Гребаный ананас из банки. Чтобы шайбами. Чтобы приторно сладкий. А сверху чтобы присыпанный острым перцем. А еще, Северцев…
– Моя девочка, – шепчет мне в макушку этот невероятный, абсолютно мне непонятный мужчина.– Я обещаю, что сделаю все, чтобы ты ничего не боялась. Я вернусь. Очень скоро.
– Да,– всхлипнула я. Он действует на меня странно. Разводит тучи над головой одним лишь прикосновением. – А я пока тут приберусь.
– Ты моя. И он… – огненная рука ложится на мой живот. И я смотрю на огромного Северцева. Опускающегося на колени и не могу представить, что я буду делать, если мой кошмар сбудется. Что будет, если я потеряю его? Его губы исследуют мой живот, сводят с ума. Я чувствую опаляющее дыхание сквозь ткань платья, и слепну от желания и страха.
– Останься,– шепчу, умирая от предчувствия, разбивающего идиллию, – Аркадий, у меня дурное предчувствие. Слышишь?
– Это просто гормоны, Апельсинка. Кроме того я же обязан притащить мамонта своей женщине, которой нужно кормить нашего сына. Там сын, я знаю. И он требует ананас. И витамины у тебя закончились. Ну же, улыбнись.
Ледяная рука страха чуть отпускает мою душу. Совсем немного. Но даже это позволяет мне начать дышать. Он ведь прав. Ну какие предчувствия? Это просто перестройки в моем организме сводят с ума меня.
– Вот и славно,– эту улыбку его я запоминаю. Она выжигается в моей памяти словно раскаленным клеймом.– Сынище, береги маму,– шепчет он в мой живот, прежде чем уйти.
Тишина. Я теряю счет времени. За окном поет какая-то птица, и я чувствую себя Белоснежкой, скрывающейся в лесу от злобы «любящих» родственников. Вытираю несуществующую пыль, бездумно водя тряпкой по мебели. Снимаю остатки защитных чехлов с кресел, которые мы не удосужились снять за те три дня, что провели тут. Нам эти чертовы кресла и не нужны были. Зато кровать… В животе сжимается тугая пружина, организм гудит от напряжения и сладко ноет от воспоминаний. Я и не знала, что можно любить вот так. Витя за годы не смог стать для меня, тем кем стал Северцев за считанные дни. Часы отмеривают минуту за минутой, час за часом. И на лес опускаются сумерки. Я уже даже не предчувствую беду. Просто схожу с ума от безвестности, когда вижу свет автомобильных фар, прорезающий темноту за окном. Раз-два-три- четыре-пять. Секунда за секундой. Шаги на крыльце чужие. Я это знаю. Я слышу. Я чувствую. Замираю возле окна, бессильно опустив руки. Грохот за моей спиной кажется оглушительным.– Ну, здравствуй дорогая,– насмешливый голос звучит в моем мире зловеще и отвратительно. Голос змея, разрушившего рай.– Собирайся, пора возвращаться. Ох, и заставила ты меня поволноваться. Шутка ли, похитили мою любимую жену и ребенка. Ай-яй-яй.
– Где Северцев?– хриплю, сжав до боли и хруста в суставах кулаки.
– Это кто? Преступник? Он оказал сопротивление при попытке задержания. Не хотел отдавать заложницу. Пришлось его… Пуффф… Все законно, крошка. Пойдем, там на улице куча народа. И все тебя спасали.
– Ты… –тело пронзает рвущая боль. По ногам бежат огненные струйки. Нет, я не могу потерять еще и моего малыша. Не могу сразу все что мне дорого и нужно. Парю в пустоте. Чувствую как меня подхватывают мужские руки. Слышу крик Виктора, будто со стороны. Без Северцева и нашего с ним сына и меня не будет. Даже на ненависть нет сил.
– Быстро, в больницу. Моя жена… Черт да помогите же, мать вашу. Если она потеряет этого ребенка, я вас…
***
По прозрачной трубочке стекают капли, похожие на слезинки. Странно, а я не могу плакать. Будто выжгло все: чувства, страхи, мысли. Все-все затянуло в черную дыру боли и отчаяния.
– Ирина Игоревна, вы меня слышите? – прорывается в сознание участливый женский голос. Тихий-тихий. Выныриваю на этот зов. Открываю глаза и слепну от белизны потолка, залитого ярким светом дневных ламп.
– Мой ребенок? – едва ворочаю языком. Жду казни. Словно приговоренный к смерти.
– С малышом все в порядке,– улыбается женщина, на голове которой смешная шапочка, разрисованная какими-то мультяшными персонажами.– Вашему мужу памятник бы поставить. Успел привезти вас вовремя. Повезло вам. Такие мужчины заботливые огромная редкость.
– Повезло,– пересохшие губы лопаются, саднят. Да уж, повезло так повезло.– Спасите меня.
– Вы и ваш малыш вне опасности.
– Спасите меня от него. Вы врач? Помогите мне,– хриплю я истерично.
– Я медсестра. И я… Врача позову,– девушка смотрит на меня напугано.
– Я не сумасшедшая. Послушайте. Они заберут у меня моего ребенка, а меня уничтожат, – она не слышит меня, я знаю. Но так же я почти физически ощущаю, что где-то совсем рядом за дверью, отделяющей мою палату от мира, ждут своего часа мама и Виктор. И у меня просто нет выхода. Выдергиваю иглу из сгиба локтя.
– Что вы…?
– Этаж какой?
– Вы что задумали? – шепчет медсестра, глядя, как я сдираю простыню с кровати. – Этаж первый, но… Ирина Игоревна, я позову на помощь. Вам нужно успокоительное. Это просто стресс. Посттравматический синдром.
Распахиваю окно. За спиной хлопает дверь. Времени крайне мало. Ледяной воздух врывается в легкие. Сердце колотится где-то в горле. Шаг… Я и полета не чувствую, почти сразу вбиваюсь в мерзлую землю босыми ногами. Живот отдается тупой болью, ноги гудят, в голове невероятный кавардак. Мой ребенок в опасности. Единственная мысль – спасти самое дорогое на свете. Нужно бежать, но куда?
– Ну вот. Я так и знал. Надо себя беречь. Девочка. Ты не одна теперь,– раздается откуда-то сбоку знакомый, но давно забытый голос.– Моя девочка. А я то уж думал придется эту богадельню штурмом брать. Ну здравствуй, дочка.
Смотрю на мужчину, который словно маг материализуется буквально из сотканного из легких снежинок, ледяного воздуха. Он слишком худой. Даже костлявый, это не скрывает ни дорогое пальто, ни костюм. Лицо хищное, и глаза… Я помню этот взгляд. Я его знаю.
– Девочка, мало времени у нас, – пальто он снимает и набрасывает мне на плечи, но ногам все равно холодно до жжения.– Уходим. Сейчас начнется такая канитель, черти в аду обзавидуются. Я тоже сюрпризы умею делать родственникам,– улыбка делает его лицо еще более хищным. И я не знаю, какое из двух зол хуже. Но все же иду за МОИМ ОТЦОМ. Иду. Потому что мне больше некому довериться. У меня нет никого больше, кроме маленького продолжения моего Северцева. И только ради него я все еще живу.
Машина у Майорова неприметная, но шикарная и пугающая, как и этот чужой мне человек. Он включает печку на полную мощность, а я все никак не могу согреться. Молчу. За все время нашего с ним нового знакомства я не произнесла ни звука. Просто не знаю, о чем можно говорить с отцом, бросившим меня еще ребенком.
– Там термос, дочка. Выпей чаю. Выпей, трясешься так, что лайба моя ходуном вон ходит.
– Вы зачем пришли? – стуча зубами по алюминиевой чашечке от термоса наконец спрашиваю я.– Почему вдруг вспомнили, что у вас есть дочь, которую вы бросили, как щенка? С чего вдруг такая любовь? Думали, я на грудь вам брошусь и мы воссоединимся и станем любящими родственниками? После того как вы… Вы отобрали у меня все, что я любила. Вы отправили на верную смерть Северцева. Знали, что он погибнет, защищая меня. И не пожалели… Никого…– я уже кричу, икаю от рыданий. Чашечка металлическая сминается в моих пальцах, словно сделана из фольги.– Не дождетесь. Я ненавижу вас. Презираю, не меньше чем моего мужа. Но он, хотя бы просто подонок. А вы… Вы с фантазией.
– Замечательные эмоции, девочка. Моя кровь. Ты права, я вернулся за местью.
– И не гнушаетесь ничем? Даже внуком нерожденным рискнуть готовы?
Он молча играет желваками. Глаза, похожие на прицелы киллерской винтовки, пустые, но губы кривятся в оскале, совсем не веселом. Я вижу отражения отца в зеркале заднего вида, и понимаю, что я его знаю. Я его помню. Я его любила беззаветно. Я скучала. И я его не прощу. Не за то, что он бросил меня. За это он давно прощен. Я не смогу простить ему смерти самого любимого на свете мужчины. Не смогу.
– Куда вы меня везете?
– Увидишь, дочка. А потом поговорим.
– Не называйте меня так. Вы не имеете на это права,– рычу я,– смотрите за дорогой. Скорее всего на нас уже объявлен розыск. Виктор наверняка поднял на уши весь город.
– Это вряд ли. Ему некогда сейчас. Да и прав на какие-то действия в отношении тебя, детка, у твоего бывшего мужа больше нет, – ухмыляется отец.– Там в папке на заднем сиденьи документы. Почитай пока. И носки надень, они в пакете. Хорошие, козья шерсть. Я купил, как знал.
– Вы так и не сказали, куда мы едем,– первым делом хватаюсь за обычный пакет. Носки трогательные, похожие на снежные комья, белые пуховые. Странный дядька. Странный. Ноги согреваются почти сразу, даже жарко становится. Боль в животе гаснет. Мой малыш все еще со мной. И это самое главное. Теперь самая важная задача сохранить память о Северцеве, который продолжит существование в своем продолжении.
– Ох. Торопыга. Всегда была такой.
– Вы меня не знали.
– Знал и очень любил. И сейчас люблю. Ты не помнишь? Не знаешь ты ничего, девочка. Но судишь и приговоры выносишь, как тот прокурор. И здесь я только для того, чтобы ты была счастливой.
– К сожалению, это уже невозможно,– всхлипываю я, проваливаясь в бездну боли от потери, которая наконец накрывает меня удушливой лавиной.
– А ты поплачь. Поплачь. Оно очищает. А потом поговорим. Мы как раз и приехали,– улыбается мой отец.
Я смотрю на стрелу из стекла и металла, уносящуюся своим пиком в облака и кажется разлетаюсь на атомы. Невозможно. Смешно. Нелепо.
– Ты привез меня сюда зачем? Половцев приказал? Заплатил, или пообещал чего?
Отец идет за моей спиной как конвоир. Неприятно, ощущение, что сейчас я получу пулю в спину. Или, наоборот он меня закрывает? Тоже так себе чувство.
– Ну конечно. Я же зло вселенское. Дьявол во плоти. Помог тебе сбежать из больницы, чтобы самолично привезти в логово твоей семейки Адамс упырячьей, – насмешливо тянет Игорь Майоров. Он чувствует мои эмоции, наверное потому прибавляет шаг и теперь идет рядом. Еще бы за ручку меня взял и была бы просто идиллия. Дочь и отец. Он меня не отводил в детский сад, в школу. Не радовался моим успехам. Не гордился достижениями. Зато теперь шагает рядом. И мне от чего-то это неприятно.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Максимовская Инга