Баба Тоня сидела по другую сторону от Никиты, позабыв про чёрта. Сам чёрт с интересом наблюдал за происходящим, а вот Никита, судя по всему, нашего гостя не видел.
– Я лёг в траву у дома, – начал Никита, – полежал час, наверное, и стал вырубаться. После вижу: в калитку заходит какой-то пацан. Высокий, на Стёпу похож. И Нина к нему вышла. Меня аж на месте подбросило от такой наглости. Меня, значит, её папа всю жизнь гоняет, а этот среди ночи шастает. Ну я поднялся, думаю, нужно разобраться. А он на меня посмотрел, и меня словно в вихре закружило – чуть не стошнило. Кружусь и смотрю: всё какое-то незнакомое. А когда остановился, оказался на том же месте, где был, только в голове помутнилось. Больше ничего не помню.
Никита замолчал, а я закусил губу. Баба Тоня положила голову внуку на плечо, но сразу выпрямилась и удивлённо посмотрела на его толстовку. Молчание длилось секунды три. Даже в скудном освещении я видел, как лицо бабушки наливается красным.
– Вот я дура старая, – прокричала она и схватилась двумя пальцами за шов на толстовке Никиты, – это же Леший нас за нос водит, паразит! А я ещё думаю, отчего черти такие мелкие да пятнистые… это ж лесные! Ты, внучок, свитер наизнанку надел, он тебя закрутить и отправить куда подальше хотел, да не вышло. Супостат, видать, на Нинку нашу позарился, а черти меня отвлекали, пока он под нашим носом девицу охмурял... Ба...
Из пунцового лицо бабушки сделалось белым.
– Это ж что получается... Это я их? – выдохнула Баба Тоня, – я же Мишку сама к Лешему послала, вместе с семьёй. В сердцах. Тот и пришёл...
Я держал бабушку за руки. В сказках говорилось, что Леший может менять облик: обращаться и юношей, и девушкой… И стариком. Мне вспомнился загадочный дед, подаривший Нине кота. Лжетихон точно был дьявольским отродьем. И кое-что ещё пришло мне на ум: Михаил Васильевич назвал старика немым. Нина жаловалась, что Тихон не мяукает и не мурлычет. Навряд ли это случайность.
– Бабушка, а зачем Лешему Нина? – испуганно спросил Никита, позабыв свое неверие.
– Так а тебе зачем? – вспылила Баба Тоня, – вот, Нинка... К Лешему послали, а она и рада.
Никита сидел ни жив ни мёртв. Я видел, как он сжимает кулаки – чего доброго, пойдёт ночью в лес прямо так, когда голова перестанет кружиться.
– Ладно, Никит, это я в сердцах. Не виновата наша Нина, – смягчилась Баба Тоня, – к Лешему если кого посылаешь, он этого человека своим считает. Типун мне на язык, старой дуре. А ещё и ведьма... Он отца решил не брать, я бы тоже не взяла. А её, сердечную, околдовал... сердце доброе легче всего обмануть. Только вот, как нам её вернуть теперь… Леший больше и носа не покажет, раз получил, что хотел. Да и черти наверняка попрячутся.
Никита вскочил на нетвердые ноги и запустил в волосы пальцы. Слов поддержки у меня не находилось, я и сам чувствовал себя паршиво. Должно быть, черти оттого и не портили тыкву у Михаила Васильевича – его отвлекать нужды не было. А может, оставили ему урожай в качестве откупа за дочь. Но ведь у всех остальных в деревне тыква пропадала… Почему?
– Возьми себя в руки, Никита, – я наконец нашёлся и усадил друга на диван, – нужно думать, что делать. Мы с бабушкой поймали чёрта – он вот тут сидит, не хочет тебе показываться. Аккуратнее тут ходи.
Никита даже не стал спорить, а просто кивнул. Его глаза теперь светились решимостью, но этого было мало. Я не знал, сможет ли он вообще чем-нибудь помочь. Вдруг в дверь несколько раз постучали, да так громко, что все мы подпрыгнули.
– Пусти, Баба Тоня, – на улице надрывался Михаил Васильевич, – Нина пропала.
Михаил Васильевич принёс не только дурные – хотя мы и так уже все знали – вести. В могучих руках он бережно нес пухлую кошачью лежанку.
– Вот, – только и смог сказать он, присев на софу.
На оранжевой подушке лежало то, что осталось от Тихона. Никита нахмурил брови, бабушка закрыла рот рукой. Я пододвинулся ближе и посветил себе фонариком – Тихон ссохся и сморщился, как мумия. Серая шерсть пошла хорошими проплешинами и стала больше похожа на жиденький пух. Пушинки сыпались с тельца и валялись вокруг пучками.
Я поднёс к останкам указательный палец.
– Ты что, Костя?!
Я никак не отреагировал на реплику Никиты; вместо этого я осторожно коснулся кошачьего тела и посдавливал его. Оно не пружинило под пальцами, а казалось хлипким и квёлым. Тогда я осторожно надавил. Палец легко вошёл почти наполовину, и я разломил тушку пополам. На лежанку потекло светло-серое месиво вперемешку с разбухшим кошачьим кормом.
– Это тыква, – объяснил я, – гнилая.
Все так и сидели с открытыми ртами, кое-кто даже с печатью отвращения на лице. Михаил Васильевич не мигая пялился на свои колени, где лежала подушка со сгнившей тыквой. Я боялся, что с горя он отколет какой-нибудь номер, да и лишние люди под ногами только мешали. Часть меня хотела, чтобы чёрт сам решил ему показаться. Я бы даже попросил об этом рогатого, если б был уверен, что Михаил Васильевич упадёт в обморок, а не бросится на того с кулаками.
– Тыква, значит... – наконец произнесла Баба Тоня, – так вот они зачем у всей деревни тыкву воровали...
И она посмотрела на меня ярко-голубыми глазами, чрезвычайно ясными.
Говорят, когда кажется, нужно креститься. Это не самый плохой совет; мелкую нечисть крест отпугнет, а с существами посерьёзнее хотя бы сработает как плацебо. Даже если они вас убьют, умрёте спокойно, сделав всё, что могли.
Мне вот казалось, что ещё безумнее уже не может стать. Я ошибался. А креститься было уже поздно, потому что я летел верхом на чёрте. Не хотелось сбивать его с курса.
Это безумие было моей отчаянной – и довольно дурацкой – идеей. Я отвёл Бабу Тоню в сторонку и сказал, что просто не могу отдать Нину на радость Лешему. А раз у нас гостит один из его приспешников, этим надо воспользоваться. Бабе Тоне моя идея не пришлась по душе, только ей самой предложить было нечего.
– Плохи наши дела, желан. Не знаю я, как одолеть Лешего, – тихо сказала она, – он редко свою силу кажет, привык за столько лет к людям. Но если эму надо что… Ты знай, что Леший – дух без плоти. Плоть он себе из тыквенной мякоти делает, когда есть такая нужда, поэтому и зовут его Повелителем тыкв. Он и кота для Нинки из тыквы смастерил… Она коту сердечное тепло своё отдавала, на том он неделю и прожил. А когда у Нины сердце стало холодным, то и кот холодным стал. Пустое сердце противиться чарам не может, желан. Тёмное это колдовство, нехорошее. Леший еще и не такое умеет.
– А что он еще умеет, Баба Тонь? – спросил я, затаив дыхание. Рассказанное бабушкой и так казалось невероятным.
– Он может мёртвых к жизни возвращать, – ответила Баба Тоня, немного помолчав, – как в тыкву жизнь вдыхает, так и в мертвеца может жизнь вдохнуть. Только колдовство это для него не безвредное – много сил забирает, Леший в спячку впадает после него. А если человека оживить вздумает, то и вовсе сгинуть может.
Слова бабушки впечатлили меня до глубины души. Это получается, Тихон оттого и не мог мурчать, что был лишь обманкой. Голос – слишком сложная вещь, чтобы его подделать. Мне вспомнился корм в его животе… Примерно две миски, которые он съел для отвода подозрений, пока внутри не закончилось место. Мысли об останках Лжетихона вызвали противную горечь на языке.
Ещё бабушка рассказала, что у самого Лешего тело тоже из тыквы, но драться с ним бесполезно: тело разобьется, а дух ещё сильней разозлится. Я понятия не имел, что буду делать, когда встречусь с Хозяином леса лицом к лицу; сперва мне предстояло его найти. А там будь что будет.
На мою радость, смекалистому Никите удалось увести Михаила Васильевича из дома. Мой верный товарищ успокаивал соседа без устали, хоть и сам боялся не меньше. Говорил, что Нина может вернуться, и кто-то обязательно должен быть дома. И что сам он отправится на её поиски, как только наступит утро. Михаил Васильевич со всем соглашался и ушёл вместе с ним; но я боялся, что он перестанет быть таким послушным, как только разум немного прояснится от горя.
Мы снова остались втроём: я, Баба Тоня и чёрт. Я подошёл к самой границе круга, опередив бабушку, и выложил всё как есть: я беспомощный и безоружный, способный справиться разве что с каким-нибудь хилым чёртом. Я сказал, что хочу поговорить с его хозяином, а тот после может стереть меня в порошок, если захочет. Вреда ему я не смогу причинить никакого.
Дьявольского вида глаза смотрели мне в самую душу. Я больше не боялся этого взгляда и закрываться не хотел. Пусть он увидит, что я не вру. Пусть почувствует, что я отпущу его на все четыре стороны, как только доберусь до Лешего. Чёрт нервно дёрнул хвостом, а после кивнул. Я уже хотел переступить черту, как бабушка поймала меня за рукав.
– Нет для них «своих», Костя. Осторожнее.
Эти слова меня немного отрезвили. Баба Тоня с такой тоской смотрела, как я отправляюсь в путь, словно не верила всерьез, что я вернусь. Я улыбнулся ей самой тёплой улыбкой, на какую был способен, зашел в круг и сходу запрыгнул на мохнатую спину. Баба Тоня растерла ногой соль, и чёрт тут же ломанулся прочь из дома. Я трясся у него на спине, держась за рога голыми руками, и боролся с собой, чтоб не обернуться назад.
Зря я надеялся хотя бы насладиться видом напоследок. Как только мы оказались на улице, чёрт оттолкнулся, набрал высоту, и всё вокруг исчезло. С опытом Вакулы, к моему сожалению, этот полёт не имел ничего общего. Мне казалось, что я тону в мутной воде, но при этом испытываю ощущение скорости – вот и всё путешествие. Земля появилась перед носом всего через десяток секунд и буквально ниоткуда. Я покрепче сжал зубы, вспомнив, как в детстве однажды прыгнул с качелей и прикусил язык, и приготовился к посадке. Чёрт приземлился на ноги, немного тряхнуло, но никто из нас не пострадал.
Вокруг дышал тёмный и влажный лес. Прямо над моей головой на невидимой ниточке раскачивался хороший паук. Пахло мокрой травой и грибами, или просто мне так казалось: всё кажется прекрасным и удивительным, когда жизнь в любое мгновение может закончиться. Мой рогатый приятель всё еще стоял рядом. Он указал на тёмное пятно под сосной – небольшая нора была почти незаметна глазу. Но я чувствовал пульсацию, идущую из-под земли. Я подошёл поближе и опустился на колени.
– Прямо туда?
Чёрт ничего не сказал, но я и сам знал, что именно туда мне и дорога. Нора казалась душной и тесной. Я набрал в лёгкие воздуха и полез. Через минуту во мне заговорили первые отголоски боязни замкнутого пространства, от которой я ранее не страдал. Я полз по тёмной норе, да ещё головой вниз, как полный идиот. Земля набивалась мне в нос, я чувствовал её в ушах и на языке. Воображение рисовало страшные картины. Ничто не мешало чёрту засыпать меня землёй и оставить задыхаться. И если меня найдут, кто-нибудь обязательно скажет про естественный отбор и будет прав.
В моменты отчаяния я вспоминал, что ползу не просто так, а на гул тёмной музыки. Параллельно в голове крутилась мысль, что и это можно было подстроить; кто знает, какие фокусы могут проделывать черти. Усилием воли я гнал эти мысли подальше и просто полз вперёд. И наконец перед глазами мелькнул лучик света. Я не успел ничего понять, потому что земля под животом обвалилась, и я полетел вниз.
Я грохнулся на пол, чудом не свернув шею. Ладони жгло от ссадин – я хватался за всё, за что мог зацепиться, пока летел. Глаза щипало от яркого света, но когда я привык, мне тут же захотелось их протереть. Комната, в которой я оказался, выглядела в точности как кухня в доме Михаила Васильевича, только запах здесь стоял лесной.
Нина сидела на деревянной лавочке возле стола. Ещё вчера, в её настоящем доме, я сидел за этим столом и пил чай. На коленях Нины лежал Тихон, лоснящийся и молчаливый. Он спокойно дремал, пока хозяйка чесала ему между ушей. Когда я поднялся, кот лишь лениво глянул и продолжил самозабвенно спать. Даже Тихон понимал, что я здесь не представляю никакой угрозы.
– Привет, Костя.
– Привет.
Нина коротко взглянула на меня и опустила взгляд. В груди кольнуло: больше всего на свете мне хотелось ей помочь, но я был реалистом. Нина себе больше не принадлежала. Даже если я сумею привести её в чувство, что потом? Один я мог бы попытаться сбежать, а вдвоём… Никаких шансов. И что мне сделать, чтобы развеять чары? Поцеловать, как в сказке? Эта мысль отозвалась во мне горькой усмешкой: в качестве жеста отчаяния можно будет попробовать.
Комната кишела тёмной энергией, я чувствовал это спинным мозгом. Стены гудели, радостно говорили со мной. Мне казалось, я понимаю незнакомый мне ранее язык; я был словно вражеский шпион, знание чужого языка не делало меня «своим». Наперекор здравому смыслу, моё сердце об этом сожалело. Я провёл по стене рукой и отковырнул кусочек. То, что казалось лакированным деревом, легко поддалось и отломилось. В моей ладони лежал кусочек тыквенной мякоти.
Хозяину дома не слишком понравились мои манеры. Чтоб почувствовать его присутствие, мне не нужны были глаза, но раз уж я так далеко зашёл… Рассмотреть его было любопытно, и я обернулся. Передо мной стоял парень, высокий и с тёмными волосами, как Никита и говорил. Вот он, Повелитель тыкв. Я сделал шаг ближе.
Я стоял и гадал, чьё же это лицо. Леший придумал его сам, или оно кому-то принадлежало? Злодею или какому-нибудь хорошему человеку, сгинувшему в чаще на потеху лесному духу… Леший хорошо знал привычку людей судить по обложке, раз выбрал такой облик. Я разглядывал его светлую кожу, прямой нос с высокой спинкой и едва заметными веснушками. Красивое лицо, но в восковой фигуре и то больше жизни.
Его глаза смотрели на меня очень внимательно – зелёные, почти как у Никиты, но намного светлее. И это подражание людям не укладывалось у меня в голове. Он похитил Нину, чтобы что? Просто сделать её своей невестой? Было бы проще схватить первую встречную, и мороки меньше. Но Леший выбрал красавицу, и это кое о чём говорило. Чтобы понимать женскую красоту, нужно быть человеком… Может, он как раз пытался понять?
Ещё недавно я танцевал на поляне среди чертей. Я был для них чужаком, но мне понравилось притворяться. Прикоснувшись к тёмной музыке, впервые в жизни я почувствовал себя частью чего-то большего; люди нуждались в том же чувстве единения, и за этим искали компании друг друга. Но эта часть жизни никогда не отзывалась во мне так остро, как гул тёмной энергии, пусть я и не понимал, с чем вообще имею дело. Мне пришло в голову, что Леший чувствовал такое же любопытство по отношению к нам. Этой фальшивой комнатой и своим фальшивым телом он пытался угодить Нине, что было необязательно. А значит, он симпатизировал своей пленнице.
Этот вывод заставил меня улыбнуться. Леший настолько долго жил рядом с людьми, что стал от нас зависеть. Если он притворялся человеком, чтобы понять человеческое сердце, то наши ситуации были довольно похожи. Я тоже пытался понять нечто недоступное для понимания.
– Ты можешь говорить?
Леший так и стоял не шелохнувшись, точно каменное изваяние. Как и у поддельного Тихона, у него не было голоса.
– Отпусти Нину.
Я пришел в логово врага безоружным, без плана и идей. Мой чёрт ждал наверху у выхода из норы, но вряд ли для того, чтоб подвезти меня домой. Скорее, чтобы перехватить меня, если хозяин попросит.
– Эту девушку ждут дома. Её любят, – продолжил я, – ты дурманишь ей голову, чтоб она не сбежала. Она уже – тень себя прежней. Так ты не узнаешь ничего нового о людях, раз твоя пленница послушная кукла. Верни её домой.
– А что ты можешь предложить взамен?
Холод пробежал по моей спине, и я обернулся. Это прозвучало так по-странному громко и низко, что я не сразу узнал голос Нины. Ее губами говорил безмолвный Хозяин леса.
Что я мог предложить? У меня с собой были руки, ноги да голова.
– Я могу стать твоим помощником. Я полезнее, чем обычный человек, – прямо ответил я, – думаю, ты это понимаешь.
В комнате стало тихо. Мне показалось, что даже гудение приумолкло. Всё словно затаило дыхание и замерло в ожидании. Мне это не нравилось.
– Наверняка для меня найдется работа, – я продолжил гнуть свою линию, – только я прошу немного времени, скажем, лет десять. Идёт?
Леший ничего не ответил. Я запереживал, что единственная моя идея провалилась, и теперь придётся сражаться или убегать. Про Нину можно будет забыть. Недоумение ворочалось в моей душе: мне казалось, я всё правильно понял, и предложение дельное. За десять лет я научился бы всему, что знала Баба Тоня. Я был готов остаться здесь навсегда. Где ещё он найдёт такого идиота?
В душе я боялся, что Леший заставит Нину на меня напасть. Стоило мне это осознать, Нина поднялась и пошла ко мне. По-хорошему, нужно было бежать, но я оставался на месте. Я знал, что если уйду сейчас, то больше никогда её не увижу; а если каким-то чудом получится их снова найти, от Нины уже останется одна оболочка.
Нина подошла и встала напротив меня. Ничего не происходило. Я посмотрел на Лешего, и пол под ногами вдруг показался трясучим, как желе. Комната завращалась; я уже собирался предпринять попытку вырваться из этого вихря, но Нина испуганно вскрикнула и вцепилась мне в руку. И я всё понял.
– Закрой глаза, – сказал я и схватил ее за предплечье, чтобы не потеряться.
Через мгновение мы стояли у дома, на месте, где я видел Нину перед её исчезновением. Голова шла кругом, в глазах двоилось, и на всякий случай я схватился за забор. Нина, вся зеленая, держалась за мой локоть и пыталась отдышаться, согнувшись пополам.
Солнце собиралось вот-вот вылезти из-за горизонта. Во дворе дома завозились; я услышал голоса Бабы Тони и Михаила Васильевича, а слов больной головой не смог разобрать. Голоса их становились всё громче. Леший тоже был здесь. Он стоял напротив и смотрел на нас с Ниной. Его силуэт плавал перед глазами, я всё не мог полностью отойти от вращения. Я глубоко вдохнул и через силу сказал:
– Десять лет. Я найду тебя сам.
Я еле успел договорить. Перед глазами что-то мелькнуло, и я запоздало сообразил, что это Михаил Васильевич выскочил из-за калитки и бросился с ружьём на обидчика дочери.
– Стой, полудурок! – где-то сзади крикнула Баба Тоня.
Я даже не успел ничего сделать. От удара голова Лешего промялась и пошла трещиной, а после и вовсе разломилась. Михаил Васильевич ударил снова. Лицо крошилось на моих глазах, и куски тыквенной мякоти падали на землю, словно в замедленной съёмке. Больше всего меня поразили его глаза: пока лицо рушилось, они так и смотрели перед собой. Он даже не моргнул.
Из оцепенения меня вывела брань Бабы Тони. Она ругалась и трясла кулаком.
– Благо, я ружьо холостым держу! Ты на кой чёрт это сделал? Силы в тебе на двоих, Мишка, а ума – во, – бабушка показала соседу фигу, – а если б живой человек был? У тебя дочь чуть дышит, а ты пугаешь!
Михаил Васильевич не сильно раскаивался. Он схватил Нину в охапку и стоял с ней долго, глотая подступающие слезы. Нина озиралась по сторонам испуганными глазами и не проронила ни слезинки. И они ушли домой. Больше всего было жалко Никиту; сложно обвинять в замкнутости того, кто побывал в плену у Лешего. Но ведь Никита не находил себе места от беспокойства, а оказался не у дел.
Тыквенное тело весило меньше настоящего, сделанного из плоти и крови. Я бы мог донести его и один, но вдвоём было сподручнее. Мы с Никитой тащили Лешего в сарай, подальше от любопытных глаз. С соседнего участка до нас донесся отчаянный плач, больше похожий на крик. Мы переглянулись и бросили ношу как попало.
Не помню, когда я в последний раз так быстро бегал. Мы донеслись до соседской калитки в рекордное время. Нина рыдала навзрыд и прятала лицо в мокрых ладонях, Михаил Васильевич неуклюже топтался рядом с ней.
У них под ногами крутился серый кот. Нина давилась слезами и замолкала на несколько секунд, но потом всё равно всхлипывала, не в силах себя побороть. Тихон недовольно мяукал и вздрагивал пушистым хвостом, призывая к тишине расшумевшихся людей. Я не стал останавливать Никиту. Он перелетел через забор, проигнорировав калитку. Нина уткнулась мокрыми глазами в его плечо, а я ушёл. Нина начала плакать – значит точно оправится. Значит, всё было не зря.
На следующий день на языке Бабы Тони вскочил-таки типун, и она пообещала навсегда завязать с ругательствами. Обещание она сдержала ровно на три минуты. Слова, которыми она меня называла, слышала вся деревня.
– Торгаш из тебя, Костя, – подытожила она, успокоившись, – как из ежа грелка. Ну хоть душу не додумался Лешему предложить, и на том спасибо.
Моей бессмертной душе ничего не угрожало. Я сидел на крыльце и любовался природой: день выдался тёплым и приятным. Мимо прошёл Никита; чтобы выйти из дома, ему пришлось прижаться к стене. Он уже заходил к Нине утром – она всё еще плакала. Михаил Васильевич добрее к нему не стал и предпочёл сделать вид, что ничего не случилось. И только Тихон был в полном порядке: ластился, мурлыкал и охотился за птицами.
Едва ли Леший понимал, насколько его подарок жесток. Но эти тяготы принадлежали будущему, Нине не скоро предстояло их пережить. Моё будущее и вовсе казалось туманным. Я закрыл глаза и подставил лицо солнцу: сейчас всё было хорошо, мы были дома. Неосторожное слово никого не убило.