Ещё одна ночь опускается на землю.
Вдали синеют горы. В лиловом воздухе с тихим шелестом трепещут верхушки пальм. По каменному мосту катится красный пикап. Первая цикада, словно крошечный кузнец, начинает ковать свою невидимую подкову – скоро этот тонкий настойчивый звук заглушит все остальные ночные звуки, проникая в сны постояльцев местного пансиона бесконечным тревожным звоном. Подозреваю, что местные жители давно свыклись с этой неумолчной трескотней и слышат одну лишь тишину, изредка нарушаемую плачем младенца да выкриками уличных пьяниц.
Я вижу, как напротив меня на стене замирает крохотный хамелеон. Если бы не особенность этих маленьких существ менять свои оттенки и формы, мир давно сожрал бы их с потрохами.
Так же, как и я.
Мы с рождения вынуждены прятаться и менять наши личины. Мне кажется, я овладела этим искусством в совершенстве. Мы прячемся от этого мира, принимая самые немыслимые формы и оттенки – будь то трещинки на стенах, разноцветные узоры на коврах, дверные ручки или последний листок, который никогда не слетит с дерева. Мы обманываем мир. Думаем, что обманываем Прожив сотню преображений, мы начинаем забывать, кто же мы такие на самом деле. Мы прячемся, не подозревая, что мир играет с нами в поддавки. Он видит нас. Но иногда хамелеоны начинают бунтовать и перестают принимать цвет серой стены или розового гибискуса. Мы обретаем свои истинные лица, становясь прозрачными тенями с глазами, цвет которых меняет само небо. Так появляются самые нежные и безжалостные чудовища на свете.
Истинная нежность всегда была чужда жалости, несмотря на вечные попытки выдать одно за другое. Но здесь я, пожалуй, окажусь в меньшинстве, и снова стану неприметной хористкой в бумазейной блузке с неприметной брошью в виде свернувшейся ящерки.
Продолжение следует…
Ира Романец
