Деды наши поднялись из гробов— слушать, что мы ответим. Нам решать!.. Святыни русские размахивают колокольными языками... Набат! Русский человек расточителен... Ничего... Россия — велика, тяжела, вынослива... А знаешь ли ты, какая в русской тишине таится добродетель? Какое самоотвержение!..
И вот читаешь и начитаться не можешь, как водою студёной в зной красный. До чего язык красив русский... до чего мил душе нашей и понятно сейчас быль про то, как горе запаха русского боится: ""фу-фу! Русским духом пахнет..."
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 14 августа 1942 г., пятница:
Рассказы Ивана Сударева
НОЧЬЮ, В СЕНЯХ, НА СЕНЕ
Русский человек любит высказаться,— причину этого объяснить не берусь. Иной шуршит, шуршит сеном у тебя под боком, вздыхает, как по маме родной, не дает тебе завести глаз, да и пошел мягким голосом колобродить про свое отношение к жизни и смерти, покуда ты окончательно не заснешь. А бывают и такие,— за веселым разговором вдруг уставится на рюмку, да еще кашлянет, будто у него душа к горлу подступила, и ни к селу, ни к городу — начинает освобождать себя от мыслей...
А мыслей за эту войну накопилось больше, чем полагается человеку для естественного существования. То, что наши деды и отцы не додумали,— приходится додумывать нам в самый короткий срок, иной раз—между двумя фугасками... И делать немедленный вывод при помощи оружия... Непонятно говорю?
Дед мой был крепостным у графа Воронцова. Отец крестьянствовал ни шатко ни валко, жил—беспечно, как трава растет. Что добудет — прогуляет, зазовет гостей и ему ничего не жалко, к рождеству все подчистит: ни солонинки на погребице, ни курей, ни уток. А он, знай, смеется: «Веселому и могила—пухом, чай живем один раз...» Ох, любил я папашку... А мне, его сыну, уже пришлось решать государственную задачу и решать — не кое-как, а так, чтобы немец меня испугался, чтобы немцу скучно стало на нашей русской земле... Он стоек в бою, я — стойче его, я его сломаю, а не он меня... Он, как бык, прет за пищей. Он позволяет себе детей убивать. Он — похабник. Я же руку намну, погуляв клинком по немецким шеям, как было в феврале, и этой же рукой пишу стихи...
Давеча вы правильно заметили, что я пишу стихи. Печатался во фронтовой газете... «У тебя, Сударев,— это личные слова редактора,— тематическое и боевое крепко выходит, а лирику надо бросить...» А и верно — ну ее в болото. Завел я тетрадь для таких стихов, но в походе пропала вместе с конем Беллерофонтом,— такой у меня был конь... До сих нор жалко этого коня... В марте ранило меня в обе ноги без повреждения кости, думаю — лягу в госпиталь, кто напоит-накормит коня? Доказал врачу, что могу остаться при эскадроне, и в самом деле легко поправился... А он, Беллерофонт, понимал — животное — чего мне стоило с простреленными ногами от колодца к конюшне с ведерком ковылять,— в лицо мне дышал и губой трогал... Стихов не записываю, лирику ношу в груди.
Не так давно видел в одном частном доме картину средней величины. Ничего в ней не было особенного, кроме одного: представляете — лесок, речонка, самая что ни на есть тихая, русская, и по берегу бежит тропинка в березовую рощу. Взглянул я и все понял,— ах, сколько жил и не мог словами выразить этого!.. А художник написал тропинку, и я чувствую— чуть заметные следы на ней, тянет она меня, умереть готов за нее, это—моя родина... Опять непонятно говорю?
Представьте: в деревне на завалинке сидит старушка, худая, древняя, лицо подернуто могильной землей, одни глаза живые. Я сел рядом. День апрельский, солнышко, а еще снег кое-где, и ручьи...
— Ну, бабушка,— спрашиваю,— кто же победит?
— Наши, красные победят, русские.
— Ай да патриотка,— говорю,— почему же ты, все-таки, так уверенно думаешь?
Долго бабушка не отвечала, руки положила на клюшку, глаза, как черная ночь, уставила перед собой. Я уж уходить собрался.
— Давеча петухи шибко дрались,— ответила, — белый-то красного оседлал и долбит и долбит, крыльями бьет, да слез с него, да закукуречит... А красный вскочил и давай опять биться, давай белого трепать и загнал его - куда и хозяйка не найдет.
Эта бабушка — была молодой — бегала по тропинке над речкой, березу заламывала, шум лесной слушала... Теперь сидит на завалинке, путь ее кончен, впереди—земля разрытая, но хочет она, чтобы ее вечный покой был в родной земле.
Вам, вижу, спать тоже не хочется. Как только зенитки кончат стрелять, мы заснём. А пока расскажу несколько правдивых историй. Пришлось видеть немало,— из каких только речек мой конь воду не пил и по эту, и по ту сторону фронта... Подойдут рассказы—печатайте, сам-то я за славой не гонюсь...
1. Как это началось
Березовое полено кололось, как стеклянное, под ударом топора. Хорош был январский денек. Спокойный дым над занесенной снегом крышей поднимался и таял в небе, таком бирюзовом, с нежным отливом по краю. Невысокое солнце глядело во все окно на разукрашенную в иней плакучую березу.
Только вот человек здесь мучил человека. А хорошо бы вот так—тюкать и тюкать колуном по немецким головам, чтобы кололись они, как стеклянные... Василий Васильевич заиндевелой варежкой вытер нос, опустил топор и оглянулся. Со стороны села по дороге, бледно синевшей санным следом, шел в ушастой шапке низенький паренек,— вернее — катился, расстегнув полушубок, размахивая в помощь себе руками.
Увязнув в снегу по пояс, он перевалился через плетень во двор, не здороваясь, сдернул шапку,— от стриженой головы его поднялся пар,-— достал из шапки синеватый листочек.— С самолета сбросили! — сказал, схватил топор и с выдыхом начал тюкать по сучковатому полену, чтобы избавить себя от переизбытка возбуждения.
Этого паренька звали Андрей Юдинов. Весной он окончил в Ельне среднюю школу, где директорствовал Василий Васильевич. Начал готовиться к университетским экзаменам, но был призван в армию и в злосчастных боях под Вязьмой попал в плен. В то время еще были живы устаревшие понятия о том, как надо воевать: если окружен — значит - проиграл, клади оружие. Тогда еще не всем был доподлинно известен немецкий характер: с виду каменный, но истерический и хрупкий, если ударить по немцу с достаточной решимостью. Но— за науку платят. Поплатился и Андрей Юдинов. Вместе с другими военнопленными его загнали на болото, обнесенное проволокой, где все они простояли по колено в жидкой грязи четверо суток под дождём, без еды. Некоторые не выстояли,— повалились, утонули. На пятый день обессилевших людей погнали на запад. В пути тоже многие ложились, и тогда слышались выстрелы, на которые никто не оборачивался.
Когда проходили деревней,— отовсюду, из-за плетня или в приоткрытую калитку, или в пузырчатое окошечко глядели на унылую толпу военнопленных милосердные глаза русских женщин и протягивалась рука с хлебом, с куском пирога, а иная женщина, пропустив угрюмого конвоира с автоматом на шее, из-под платка доставала глиняный горшок: «Родные мои, молочка съешьте...»
Тут эти люди, кто по неразумению своему малодушно положил оружие, узнали стыд, и кусок им в горло не шел, хоть и голодны были. Тут многие, кто покрепче, начали бежать, выбирая время в сумерках, покуда конвоиры не загнали людей в сарай. Андрей Юдинов, отстав, будто по нужде, кинулся за спиной конвоира в мелкий ельник и долго полз под выстрелами. Стороною от большака он добрался до села Старая Буда. Так же, как и другие бежавшие, он постучался в незнакомую избу и сказал: «Возьмите в зятья...» По немецкому закону за укрывательство военнопленного полагается повешение. Из избы вышел хромой человек с седой щетиной на заячьей губе: «Нет, боимся,— ответил тихо,— проходи, милый». В другую избу его впустили. Пожилая женщина, мывшая в корыте лысого ребенка, подумав, ответила: «Ну, что ж, девка у нас есть, ребенок есть — старшей дочери... Пропала у меня доченька-то, немцы угнали в публичный дом... Оставайся, работай в семье».
Таких, как Андрей, на селе было несколько человек. Андрей, осмотревшись, начал с этими людьми заговаривать. Все они люто были злы на немцев, но все считали, что наше дело безнадежно проиграно: Москва давно отдана,—об этом сообщили населению бургомистры и старосты, — остатки Красной Армии погибают где-то на Урале...
Андрей с досадой поднял вместе с завязшим топором сучковатое полено, грохнул его, расколол:
— Хочется верить... А вы что скажите?
Разгоревшимися глазами Василий Васильевич читал строки синенького листка.— В нем сообщалось, что миллионная фашистская армия разгромлена по всему московскому фронту, отступает, бросая танки, артиллерийские парки, машины, и бесчисленными трупами своими устилает дороги и лесные просеки... Это было, как нежданное помилование после смертного приговора... Он пошел с Андреем в избу,—мимоходом, около печки, взял за плечи, повернул к себе низенькую, полную, седую, стриженую женщину,— свою кормилицу, у которой жил на хуторе под видом племянника,— крикнул ей в задрожавшее лицо: «Капитолина Ивановна, оставьте уныние, заводите блины... Есть большие новости... Жив русский бог!» Прошел за перегородку и у стола вслух прочел еще раз синенький листок... Хлопнул по нему ладонью, захохотал:
— А кто в Россию не верил? А! Кто Россию хоронить собрался? Поднялась, матушка...
Андрей тут же рассказал, как давеча услышал гул самолета, выскочил на двор: батюшки — наш! А он уж пролетел, и за ним, как голуби, листочки падают... «Я за ними бежать по пузо в снегу, аж пар от меня... Василий Васильевич, это все в корне меняет сущность дела...»
— Разумеется, меняет все в корне!— закричал Василий Васильевич, сбегал куда-то и положил на стол парабеллум, жирный от масла, и мешочек с патронами.— Сколько я ночей не спал, ждал этого листочка... Все обдумано! Начинаем мстить, Андрей...
— Вдвоем-то, с одним пистолетом, а их — две роты, Василий Васильевич...
— С чего-нибудь начинать надо. Первый человек тоже догадался взять острый камень в руку, а во что развернулось.
— Тогда автоматов не было, Василий Васильевич, каменные топоры да личная храбрость...
— Ага! Личная храбрость! — он поставил тощий палец перед носом Андрея...
Никто никогда таким еще не видел директора школы, — небольшие глаза его сверлили, как буравы, худощавое книжное лицо, с козлиной бородкой, разгорелось, оскалилось не-то от дикого смеха, не-то — готовясь укусить.
— Мы держим экзамен, великое историческое испытание, — говорил он так, будто перед его пальцем сидела тысяча Андреев. — Пропадет ли Россия под немцем, или пропасть немцу?.. На древних погостах деды наши поднялись из гробов— слушать, что мы ответим. Нам решать!.. Святыни русские, взорванные немцами, размахивают колокольными языками... Набат! Пушкина любишь? Звезда эта горит в твоем сердце? Культуру нашу, честную, мудрую несешь в себе? Все мы виноваты, что мало ее холили, мало ее берегли... Русский человек расточителен... Ничего... Россия — велика, тяжела, вынослива... А знаешь ли ты, какая в русской тишине таится добродетель? Какое самоотвержение!..
Василий Васильевич выговорил все это, и понемногу глаза его помягчели. Зато у Андрея серые, широко расставленные глаза стали холодными и злыми, и осунулось моложавое лицо с задорным коротким носом. Василий Васильевич сказал:
— Теперь—конкретно. Начинать надо вот с чего: сегодня ночью идем в Старую Буду...
Луна в бледном радужном круге высоко стояла над белыми снегами с густыми, кое-где, тенями от корявой сосны, от печной трубы, одиноко торчащей из занесенного пожарища. Василий Васильевич едва поспевал за Андреем, бойко скрипевшим валенками по стеклянной колее; Андрей поднял руку и остановился,—впереди тихо, скучно выла собака. Тогда они свернули по цельному снегу и, тяжело дыша, вошли в село со стороны гумна и стали в тени сарая. Черные окошечки в избах корявились от лунного света. Вдалеке чихал и выстреливал грузовик, доносились отрывистые, не наши голоса.
Продолжение следует здесь:
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1942 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.