Представим себе начальные кадры немого фильма. Титр: «1871 год. Тихое весеннее утро». Через прекрасный город Париж течет прославленная река Сена. На набережной стоит художник, укрытый от непогоды шляпой, и пишет реку, берег, дома, набережную. Откуда ни возьмись, в кадр влетает группа агрессивно настроенных молодых людей, приглядывается к живописцу и, недолго помахав руками, хватает его, намереваясь кинуть в реку. Мы не слышим голосов, но видим: один из нападавших перекрикивает других, художника возвращают на землю, тот лихорадочно приводит в порядок помятую одежду, а отбивший его человек помогает ему собрать кисти, поднять мольберт и замирает, глядя на полотно.
Пушки и музы
Так обстояло дело или нет — точно неизвестно. Описанный эпизод историчен настолько, насколько могут быть историчными мемуары сына, записавшего рассказ немолодого отца. Отца, художника, чуть не оказавшегося в Сене в буйные времена Парижской Коммуны, звали Пьер-Огюст Ренуар, а сын, впоследствии известный режиссер немых фильмов, носил ту же фамилию, но звался Жан. По правде говоря, и отцов сын на момент записывания мемуаров уже перевалил за пятьдесят и приходил в себя, оправляясь от ран совсем других битв, после Первой мировой войны, что в Европе звалась Великой. А вот эпизод на набережной случился, когда Франция только-только переболела войной с Пруссией, проиграла, потеряла свою последнюю монархию и империю, а в качестве осложнения заработала инфаркт — полумарксисткую-полуанархическую Парижскую Коммуну, продержавшуюся до разгрома целых два с половиной месяца.
Ренуара сочли агентом Версаля, но коммунар Рауль Риго узнал художника, некогда выручившего его в сложной ситуации, и будущий автор «Портрета актрисы Жанны Самари» и «Завтрака гребцов» получил возможность прожить еще сорок восемь лет, изображая безмятежных танцоров, друзей, детей, розы, набережные и лодки. Мы не ассоциируем импрессионистов с политическими потрясениями и правильно делаем. Их борьба выливалась в «боевые действия» в художественных салонах, вернее — в Салоне. Так? Не совсем.
Импрессионисты творили во время войн (и даже погибали в них, как Фредерик Базиль), революций и переворотов, боролись с нищетой, зачастую не имели денег на краски и еду (краски, понятно, важнее), но не писали «агонизирующих» картин, как это случится совсем скоро, когда на пятки станут наступать постимпрессионисты, экспрессионисты и далее везде. Если нам хочется посмотреть на букет, портрет или пейзаж, без желания задумываться о чем-либо, помимо красоты цветов и людей или радости созерцания природы, нам к импрессионистам. Их картины — последнее прибежище мира, где самое важное — игра и преломление света, impression, остановленное мгновение, цвет и его живая вибрация. Простая радость. А ведь эти эффекты не означают, что каждый отдельный художник не вел при этом свою отдельную войну с материалом, стилем, техникой и натурой. Вот как писал картины наш герой: «Ренуар наступал на предмет изображения без остановки, как любовник, преследующий непокорную девушку. Казалось, он охотится. Страстная быстрота ударов его кисти — требовательных, точных, молниеносных проекций его всепроникающего взгляда, напоминала молнии, выписываемые в полете ласточкой, ловящей насекомых… Кисть Ренуара была связана с его зрением так же, как клюв ласточки с ее глазами», — вспоминал Жан Ренуар.
Сапоги и фарфор
Наша «ласточка» не родилась с серебряной мошкой во рту. В отличие, скажем, от аристократа Дега, сына влиятельного судьи Мане и выходца из уверенного среднего класса Моне, Ренуар был сыном портного и внуком сапожника. Четвертый выживший ребенок, появившийся на свет в Лиможе, он вырос в том Париже, которому еще только предстояло стать «Городом света» в прямом, а не переносном, просвещенческом, смысле, после унификации и перестройки, учиненной бароном Османном — французским Лужковым. Квартал Карузель, где бегал мальчишкой будущий классик, лучше всего описал Бальзак: «Развалины, именуемые домами, опоясаны со стороны улицы Ришелье настоящим болотом; со стороны Тюильри — океаном булыжников ухабистой мостовой; чахлыми садиками и зловещими бараками — со стороны галерей и целыми залежами тесаного камня и щебня — со стороны старого Лувра. Генрих III и его любимцы, разыскивающие свои потерянные штаны, любовники Маргариты, вышедшие на поиски своих отрубленных голов, должно быть, пляшут сарабанду среди этих пустырей вокруг капеллы».
Маленький Огюст был талантливым ребенком — он хорошо пел, и не кто иной, как Шарль Гуно, учивший его музыке, агитировал родителей отдать мальчика в церковный хор. А мальчик тем временем покрывал поля школьных тетрадок пляшущими человечками, и отец вымечтал для него иную, богатую карьеру — на фарфоровом заводе. Сказано — сделано. Когда в 1854 году пришло время отдать сына учиться ремеслу, Леонар устроил Огюста на фарфоровую фабрику братьев Леви на улице Фоссе-дю-Тампль.
На фабрике дела у малыша пошли хорошо. Ему нравилось работать, а коллегам нравилась его работа — настолько, что нашего героя даже прозвали «Мсье Рубенс». По молодости подросток обижался, не понимая, что это была не насмешка, а похвала, и не зная, что многие годы спустя именно Рубенс в числе прочих заставит его пересмотреть взгляды на искусство. Огюст страстно работал — расписывая фарфор, изучая луврских Венер, копируя старых мастеров, посещая вечерние курсы рисунка и… увлекшись скульптурой. Именно это привлекло к «юному Рубенсу» маститого скульптора, поставлявшего фабрике модели. Старик снабжал начинающего художника холстами и красками, учил живописи, и когда тот самостоятельно написал свою первую картину — искушение Евы, со змеем на заднем плане, пришел на смотрины в дом портного и вынес вердикт: молодого художника по фарфору ожидает блестящее будущее, и не только в творческом плане. Фарфоровые розочки приносили гроши, а вот живопись сулила…
Однако до блестящего будущего было далеко. Юноша, в ранних полотнах которого уже узнается Огюст Ренуар, обивал пороги лавочек, предлагал расписанные блюдечки (тщетно: «Печатный способ аккуратнее!»), наносил копии Буше на веера и украшал стены кафе, когда, наконец, его кисть ударила в золотоносный слой. Огюст устроился в мастерскую по росписи штор, где вскоре привел в отчаяние хозяина, не способного спокойно наблюдать стремительный взлет молодого художника. «Мой предшественник… писал после длительной подготовки и тщательной разметки на квадраты. Когда патрон увидел, что я пишу свои фигуры набело, у него просто дух занялся: “Вот беда, что ты так стремишься разбогатеть! Увидишь, в конце концов испортишь себе руку!“ Убедившись же, наконец, что придется отказаться от любезной его сердцу разметки, он решил снизить мне расценки», — вспоминал Ренуар.
И тут пора сказать важное.
Свет и тень
Если мы посмотрим на известную фотографию Ренуара, мы увидим довольно молодого еще человека приличного разночинного вида с напряженным, как будто обороняющимся взглядом. Таким мог быть Раскольников, живи он в Париже. Но воспоминания о художнике, как и его картины, рисуют совершенно иного человека — человека, видевшего свет и радость. В его мире не было туч — только белые облака. Этот человек считал снег божьим проклятием и обожал лето. Мопассан уверял, что Ренуар носит розовые очки, а Ренуар, к тому времени — импрессионист, отрицающий черную краску, огрызался — Мопассан, мол, все видит в черном свете. Мопассан ошибался: Ренуар не был восторженным «лакировщиком действительности», сомнения и неуверенность гнездились в его душе, дополняясь определенным социальным дискомфортом и приобретенным позже комплексом самозванца. С чего бы?
Ренуар занимался у Шарля Глейра, выучившего, помимо него, Моне, Сислея, Уистлера и Базиля, причем, выучившего академическому владению рисунком и кистью, а уж импрессионистами они стали сами. Немногочисленные классические работы Ренуара старательны, показывают владение школой и почтение к старым мастерам, но видно, что душа и руки его лежали к другому. Возьмем выполненную в 1867 году «Диану», явный поклон реализму Курбе. Мифологический сюжет — просто декорация для натуралистичной студийной работы, где фигура солидно смоделирована, отлично рассмотрена и помещена в ландшафт. Да, это студенческая работа, но повышенное личное внимание художника к женской чувственности видно уже и здесь. Моделью послужила Лиз Трео, тогдашняя возлюбленная молодого художника и его муза. Такое было время. Огюст не стал Августом — стал Ренуаром.
Посмотрим на «Завтрак гребцов» 1881 года — одну из самых известных работ художника. В компании беспечных гуляк привлекает взгляд женщина с собачкой, олицетворение покоя и отдыха. Это Алин Шариго с псом по имени Боб, любимая модель художника, сделавшаяся матерью его первенца Пьера через четыре года, и супругой через девять. Лишь с Алин Ренуар мог по-настоящему расслабиться, — из всех его танцующих, гуляющих и сидящих женщин она написана наиболее свободно и счастливо. Остальные модели были работой, пусть любимой, их изображения так или иначе отражали социальную скованность Ренуара. Все гребцы смотрят в никуда, лишь Алин спокойно беседует с собакой.
Как часто случается во времена расцвета искусств, в середине восьмидесятых годов XIX века все художники знали друг друга, учились друг у друга или и вовсе были друзьями. Группа исследователей света, отвергнутая Салоном 1862 года, выставлялась в «Салоне Отверженных», и ходила на улицы, набережные и в парки писать натуру, современников, веселые завтраки и зонтики. Академики, которым уже оставалось совсем немного до забвения мейнстримовым искусствоведением, продолжали плодить голых Венер и пафосные античные сюжеты. Салонные художники, по идее, писали тот же жанр, что и импрессионисты, но вибрацией света не заморачивались, «делали красиво», как академики, а тематически близко к заказчику — как импрессионисты. В 1874 году первая масштабная выставка импрессионистов как движения принесла художникам не славу, а огласку, а аукцион собственных работ, оптимистично организованный Ренуаром годом позже, стал полным финансовым крахом. Вот, скажем, у импрессионистки Мэри Кассат были семейные деньги, а у Ренуара — ничего. И он пишет портреты детей и семей, чтобы заработать. Пишет искренне, светло.
Энциклопедия в лицах: Ренуар и все-все-все
Пройдет какое-нибудь десятилетие, и дружные импрессионисты разойдутся по разные стороны скандально-судебной баррикады, расколотые омерзительным делом Дрейфуса, закончившимся лишь в 1906 году и вовлекшим в себя всю Францию. Дега и Ренуар были антидрейфузарами, отказавшимися выставляться рядом с «израилитом» Камилем Писсаро. Двенадцать лет битвы за реабилитацию оклеветанного офицера, сосланного по ложному обвинению в государственной измене на Дьяволовы острова, прошли, но импрессионизм как единое движение уже не поднялся. Умер не реабилитированным великий Эмиль Золя, бросивший в лицо власти свое «Я обвиняю». Моне оказался на стороне справедливости и здравого смысла. Ренуар «умыл руки от евреев» и в 1882 году разорвал все отношения с покровителями и друзьями, рассуждавшими иначе. Но прежде было другое.
Один из апокрифов гласит, что летом 1874-го Эдуар Мане гостил у родственников в Женвийе, ровно напротив «гнезда» Клода Моне в Аржантее через Сену — Мане помог Моне найти этот дом годом раньше. Художники часто встречались тем летом, и Мане дважды пытался писать Моне с женой Камиль, когда тот работал в своей знаменитой плавучей студии на лодке. А пока Мане писал Моне, Ренуар писал мадам Моне с сыном Жаном и петухом, да и Моне не отставал: писал Мане за мольбертом. Позже Моне вспоминал, что Мане поглядывал на работу Ренуара, а потом подошел к Моне и прошептал «У этого парня совершенно нет таланта! Ты с ним дружишь, так скажи, чтобы он бросал живопись!» Моне не сказал. А Ренуар говорит о Моне простое: «Без него я бы сдался». Выходит, хорошо, что Моне не послушал Мане.
Вне апокрифа важно другое. Ренуар и Моне, работая бок-о-бок на пленэре, открыли, что цвет теней под солнцем не черный или коричневый, но отраженный цвет окружающих тень объектов. Есть несколько картин, на которых Моне и Ренуар пишут одни и те же сюжеты («Лягушатник»).
Еще одним добрым другом и вдохновителем нашего героя был Дега, известный своим сложным характером. Единственный из всех импрессионистов, Дега терпеть не мог пленэр и критиковал коллег за злоупотребление природой. Тогда кто-то напомнил ему о друге — Ренуаре, вызвав лишь непоследовательное: «Ренуар — другое дело. Ему можно все». Или вот Альфред Сислей, соученик Ренуара по студии Глейра. Ренуар позже вспоминал: «Я брал этюдник, и мы с Сислеем выходили из Фонтенбло и шли вперед, пока не приходили в деревню. Иногда мы не возвращались неделями — пока не кончались деньги».
На картинах и в околокартинном пространстве Ренуара проходит пестрый ряд платьев, шляпок, сюртуков и бантов. Вон Гюстав Кайботт — богатый человек и талантливый художник, он сидит в «Завтраке гребцов» справа, верхом на стуле. Вот заплетает каштановые косы или танцует в красной шляпке прекрасная Сюзанна Валадон. Та, что «по проволоке ходила», но свалилась, стала возлюбленной академика Пюви де Шаванна, потом калеки Тулуз-Лотрека, потом свернула навсегда голову главному музыканту импрессионистов — романтическому Эрику Сати, потом внезапно оказалась блестящим живописцем и родила мальчика, ставшего Морисом Утрилло, чуть ли не самым известным городским пейзажистом Парижа. Вот девочка с кошкой, это Жюли Мане, оставившая очаровательные воспоминания «Взрослея с импрессионистами». Жюли провела не одни летние каникулы с Ренуаром и обожала художника, уделявшего ей много внимания, после того как ее мать умерла от пневмонии. «Мсье Ренуар все лето был добр и очарователен… чем больше видишь его, тем больше понимаешь, что он настоящий художник, первоклассный, неординарного ума, но при этом обладающий простой сердечностью. Его портреты — улыбающиеся, счастливые».
А вот маленький мальчик. Это наш знакомый Жан Ренуар, которому еще предстоит стать режиссером и биографом отца. А вот и няня мальчика по имени Габриэль Ренар — то с ребенком, то одна, то обнаженная, то полуодетая, — последняя любимая модель Огюста Ренуара, сделавшая из его сына кинорежиссера.
Два Ренуара: итальянская тайна
После «Завтрака гребцов» сорокалетний Ренуар решил, что переел пленэра, и отправился в Италию доучиваться у старых мастеров. Эта поездка до сих пор заставляет арт-критиков ломать головы и копья. В каком именно году и в каких городах побывал художник? Одна была поездка, или две? Может, это было свадебное путешествие? Какие художники интересовали одного из отцов импрессионизма больше всего? Все это не так важно. Вернувшись из Италии, Ренуар вспоминал: «В импрессионизме я сделал все, что мог, дошел до конца. И теперь был не в состоянии ни рисовать, ни писать красками».
Известно, что художник побывал в Венеции, влюбился в нее, не одобрил Миланский собор, влюбился во флорентийского и римского Рафаэля, искал каких-то безымянных учителей Энгра… Так или иначе, но отрезвляющая поездка стала началом конца того Ренуара, которого знает и любит большинство из нас. Он переборол художнический блок и продолжал писать, но иначе. Больше в студии. Все больше обнаженных. Его палитра стала красновато-оранжевой, розовой. О красках у него тоже было свое мнение: «В целом современная палитра ничем не отличается от палитры художников Помпеи... Она не стала более богатой. Древние использовали земляные краски, охры, жженую черную слоновью кость — с этой палитрой можно делать что угодно». Пост-итальянский Ренуар поначалу ударился в «энгровщину», а потом…
Критики его разлюбили. В 1913 году Мэри Кассат сообщала, что Ренуар пишет ужасающие картины — «кошмарно толстых красных женщин с очень маленькими головами», и уже в нашем третьем тысячелетии позднего Ренуара объявляют китчем, автором многих квадратных метров мертворожденных ню. Метрополитен и Музей современного искусства в Нью-Йорке убрали Ренуара в запасники, многие другие последовали их примеру, начав распродавать своих поздних Ренуаров. «По большей части, поздние работы Ренуара были вычеркнуты из истории искусств, — заявила Клаудия Эйнеке, куратор лос-анджелесского музея Изящных искусств. — Его считали интересным и важным художником, пока он был с импрессионистами. Потом он как бы потерял драйв, став реакционером и плохим живописцем». Только сейчас начинается новое открытие позднего «розового» Ренуара с его бесчисленными одалисками, купающимися обнаженными, средиземноморскими пейзажами и городами, портретами людей из общества, молодых женщин, причесывающих волосы, вышивающих и играющих на гитаре. Многие картины цитируют Рубенса, Тициана и Веласкеса, напоминают об Энгре, Делакруа, Буше и классической античной скульптуре. Поздний Ренуар понял, что желание быть художником возникает перед произведениями искусства, а не на улице, перед прекрасными пейзажами. Новое открытие Ренуара — хорошо забытое старое мнение его младших современников, вместе с Пикассо считавших бывшего мастера росписи по фарфору одним из важнейших художников наряду с Сезанном.
Котенок и пряжа
А как же иначе? Вот самый старый мост в Париже, Пон-Нёф, «Новый мост». Мы смотрим на него сверху, а по залитой желтым солнечным светом мостовой снуют фигуры, одна из которых повторяется на картине дважды. Это брат Огюста — Эдмон, посланный художником приставать к прохожим с ничего не значащими вопросами, чтобы дать художнику хоть минутку — запечатлеть их облик и позу, видимые автору из окна кафе на Правом берегу Сены. Вот хрестоматийный портрет Рихарда Вагнера. Ренуар написал его в Палермо за полчаса. Вот синие зонтики, танцующие какой-то совершенно новый, неимпрессионистский, почти кубистический танец. И вот, наконец, портрет двух сестер. Особое качество ренуаровских картин: его изображения одновременно и похожи, и не похожи на моделей. Сравнивая портреты с фотографиями, видишь: на картине живут более красивые люди. Но обратим свой взгляд на нижний левый угол. На первый взгляд может показаться, что перед нами корзинка с цветами, что было бы довольно странно, ведь героини сидят на улице, где цветов хватает. Нет, это клубки с шерстью. Почему? Наверное, перед нами тонкий ответ критикам, один из которых назвал живопись Ренуара вязанием, а другой описал один из его шедевров как «слабый скетч, как будто выполненный из разноцветной шерсти». Помните, Дега и его «Ренуару можно все»? Дальше он сказал вот что: «Знаете, как кошка играет с разноцветными клубками шерсти?» Кажется, знаем.
Последний штрих
Еще в 1892 году молодой и блестящий арт-критик Альбер Орье писал: «С такими идеями, с таким видением мира и женственности, можно было опасаться, что Ренуар создает просто милые и поверхностные работы. Но его работа, напротив, была глубокой: если художник действительно почти полностью разделался с интеллектуальностью моделей в своих картинах, он в порядке компенсации сам предстает гением. Что же до красивости — да, этого отрицать нельзя. Но насколько это другая красота в сравнении с модными художниками!».
Ренуар написал несколько тысяч картин. Чуть ли не в последний год жизни он приехал в Лувр посмотреть на свои работы, висящие рядом с теми самыми старыми мастерами, которых он копировал, будучи молодым «мсье Рубенсом», и у которых вновь пытался научиться классичности во время итальянской поездки. Пришла пора подводить итоги, но Ренуару было не до того. Он писал картины и делал скульптуры. «Преимущество старения в том, что свои ошибки осознаешь гораздо быстрее», — заметил он как-то. Вспоминает Жан Ренуар: «Темнота заползала в студию на бульваре Рошешуар, помогая ему вновь окунуться в прошлое. Я частенько пользовался этой паузой, чтобы поднять его и поддержать, пока Большая Луиза поддувала его резиновую подушку. Затем, крайне осторожно, мы опускали его в кресло и устраивали в самом удобном положении. “Что за мерзкий материал эта резина! Дай мне сигарету, пожалуйста!”. Он делал несколько затяжек и тушил сигарету».
Под конец жизни Дега замкнулся и превратился в отшельника, слепнущий Моне лихорадочно писал свои пейзажи, почти не видя и не ведая, что доводит их до состояния, характеризуемого как абстракция. Тулуз-Лотрека и Мане свел в могилу сифилис, Сезанн умер от пневмонии, а выходец из низов Ренуар заканчивал свои дни в относительном благополучии. С кистью, вложенной помощником в перебинтованную руку, сраженный полиартритом, но не побежденный. Так через десяток лет Илья Репин, лишенный возможности писать правой обездвиженной рукой, будет создавать свои последние шедевры «одной левой». Почему бы не почить на лаврах, не ограничиться беседами с родными или, скажем, не переключиться на фотографию? Наверное, потому что лучшие стихи, романы и картины пишутся, как договор Фауста с Дьяволом, — кровью. Как на войне.
Динара Дубровская
Ещё больше интересных статей читайте в нашем телеграм-канале.
Узнать точную информацию и записаться на лекции вы можете на нашем сайте.