Сколько рассказов, песен, стихов, картин, фильмов посвящено маминым рукам, этим неутомимым труженицам. Обычно, воспевая мамины руки, люди подразумевают кисть - ладонь, пальцы. А у меня мамины руки ассоциируются с верхней полной частью, с "булдыжечкой". Откуда есть пошло это название, булдыжечка.
У меня рядом с домом детский сад, в минуте ходьбы. Поэтому я часто бываю свидетельницей забавных разговоров между мамами и детьми. Однажды я услышала, как мальчик взахлёб делился с мамой открытием.
- Мам, то, что люди называют плечом, вовсе не плечо. Нам сегодня МарьСанна рассказывала, что рука делится на три части. Верхняя часть называется плечо, ниже локтя - предплечье, а пальцы - это кисть. Мам, плечо - это не вот эта часть от шеи, плечо - это булдыжечка руки.
Мама до родов была стройняшка. Когда родилась я, мама стала не то чтобы полной, но фигура из лёгкой девичьей перешла в дородную женскую. Никаких страданий мама по этому поводу не испытывала, мучить себя диетами и изводить зарядкой - ей это и в голову не приходило. Для нас с папой мама во всех обличьях была краше всех на свете.
С полнотой у мамы стали очень мягкие, нежные руки, те самые булдыжечки. Удивительно, но мама при своей полноте в любую жару была чистой, свежей, прохладной. Побыть рядом с мамой, прижаться к ней, к её прохладным рукам - это как будто посидеть в тенистом только что политом цветнике.
Я же всю жизнь стройная, лёгкая и звонкая, но только толку от стройности никакого: я плохо переношу лето. Летом я как в угаре и дурмане, в жару я взмыленная, как савраска, горячая, мне постоянно жарко. Да и зимой мне тоже жарко. Поэтому я одеваюсь очень легко: зимой бегаю в тонких куртках - только горло тепло заматываю шарфами, летом ношу тончайшее бельё и невесомые платья.
Не знаю, откуда это пошло, но я с детства очень любила мамины руки, те самые мягкие, округлые булдыжечки. Может, совсем крохой мама меня укачивала на руке, может, я спала с ней на этой части руки, может, мама меня ею как-то обнимала - вот и отложилось крепко в малышковой памяти. Пристрастие к булдыжечке у меня было на каком-то физическом, инстинктивном, животном уровне.
Всё самое страшное, тревожное, болезненное, волнующе-предстоящее я переживала с маминой рукой. Болезни, экзамены, грядущее лечение зуба, ссоры с подружками, нелады в моей жизни - всё волшебно исцеляла мамина рука.
Часто вспоминаю походы к стоматологу - страх и ужас моей детской жизни. Мама меня ими не насиловала, не заставляла, не стыдила, не волокла за руку. Она, всей душой мне сочувствуя и болея за меня, говорила, что надо идти к врачу, говорила заранее, чтобы дать мне возможность подготовиться. Я была девочкой разумной, понимала, что если с зубом непорядок - идти к зубному надо. Но, боже, как же это было жутко!
Эта сверлилка, дребезжащая в зубе, её мерзкий комариный проникающий в мозг визг, её вид - иголка, болтающаяся на нитке, сладковатый запах жжёной кости от перегретого сверлением зуба - брррр. Меня начинало потряхивать и тошнить за несколько дней до визита к врачу.
В судный день из-за тошноты я с трудом могла ехать в транспорте, в котором и без стоматолога не особо комфортно себя чувствовала. Поэтому ехали мы к зубному всего-ничего - 2 - 3 остановки, а потом выходили и остальной путь, долгий, преодолевали с мамой пешком. На воздухе, на природе, на просторе мне было намного легче. Мама знала это, поэтому всегда выходила из дома с запасом времени.
Мы шли и шли, шли и шли, и весь путь я держалась за мамину булдыжечку. Обнимала прохладную нежную мягкость, перебирала пальцами, блаженствовала в этой исцеляющей истоме. Мои перебирания пальцами напоминали ритмичные нажатия лапок котёнка, когда тот сосет у кошки молоко.
Я росла, взрослела, но мамины руки не теряли своей волшебной силы. Мне уже даже было неловко - не дитя же. Но когда подступало страшное и тревожное, когда наваливалась усталость и голова раскалывалась от рабочих будней, я плевала на неловкость и припадала к маминой руке.
Прислонялась пылающим от забот и усталости лбом к прохладной булдыдежке и ощутимо, явно, зримо чувствовала, как уходит страшное, как тает тревога, как испаряется измотанность , как я наполняюсь силой, спокойствием - отдыхаю. И опять, как в детстве, приходили сравнения мамы с тенистым садом, политыми цветами, тихой заводью. Моя тихая, милая, нежная, кроткая мама.
Когда мне пишут, какая я героическая дочь - столько лет положила на уход за мамой, я всегда думаю: эх, жаль, что вы не знаете мою маму, - к ней невозможно, просто невозможно было отнестись по-другому.
Мама была человеком такой чистоты, высоты, в ней было столько тепла, света и нежности, что мой уход за ней - это не "жизнь положила", нет, это просто самый естественный ответ на то, что мама, сама того не сознавая, дала мне. Мамина трепетная нежность, тихая женственность - всё это было не хитроумными женскими уловками, всё это было маминой сутью, тем, без чего мама была немыслима.
Когда маму настигла проклятая деменция и она перестала меня узнавать, целительная сила маминой нежности, моей булдыжечки никуда не делась. Часто бывало, что, измучившись уходом за мамой, накричав на неё, что она не хочет мыться, с трудом всё-таки запихнув её и помыв, я устало утыкалась лбом в мамину руку, закрывала глаза и блаженно ощущала, что затихает мир, как я успокаиваюсь, усмиряется моя горячность, как в меня вливаются силы. Мама меня и выматывала, и наполняла.
Хотелось сидеть так долго-долго - обняв старенькую маму, припав к её руке. Мама удивлённо смотрела на меня, потихоньку высвобождалась:
- Женщина, вы меня любите, да? Я вас тоже люблю, но мне надо работать.
И женщина отстранялась, тоже шла работать, готовить ужин своей булдыжечке.
С годами мама начала худеть, на неё уже налезали мои платья. Мама стала маленькая, сухенькая, уже не возвышалась горой на кровати, а лежала маленьким сглаженным холмиком. Булдыжечки истончились, повисли тряпочками. Уже не к чему мне было прислониться, мама стала как маленькая старенькая девочка - с тонкими руками, с исхудавшими ножками, с грудью-тряпочками, с детской попой.
Потом, то ли я взялась за питание, то ли вышло само по себе, но мама опять поправилась. Прежний, доболезненный вес она не набрала, но всё же стала округлой, приобрела мягкости и изгибы, пополнела везде, вернулись булдыжечки.
Старенькие люди часто мёрзнут. Мама не была исключением. Я определила маме место на кухне, у окна - там у нас стоит огромная мощная батарея. Маме место пришлось по душе, она проводила там бóльшую часть времени. Там же ела, работала, смотрела в окно, комментировала увиденное, наблюдала за мной - как я готовлю, мою посуду, подметаю, чищу плиту.
Мощную батарею на кухне когда-то, очень давно, поставил нам наш слесарь в забытьи. Наша старая батарея потекла, папа вызвал слесаря, дал бутылку, денег за работу, и слесарь в усердии припёр откуда-то огромную гармошку-батарею, которая предназначалась для установки в подъезде. Эту батарею он и поставил нам.
До болезни мама ходила дома в лёгком халате без рукавов. В болезни мама стала мёрзнуть. Я пробовала ей руки, ноги, нос. Холодные. Тогда я халаты задвинула, стала надевать маме брюки на резинке, свитерки и глубокие тапки с опушкой - чуни. Маме во всём этом было тепло и уютно.
Но через длинные рукава свитеров мне стало трудно пробираться к руке-булдыжечке. А порой так хотелось припасть тяжёлой, горячечной головой, посидеть бездумно отдыхая у этой прохладной нежности. Мне не хватало этого.
В последние месяцы жизни, когда у мамы пошли ухудшения - кровотечения, когда мама стала слабеть, много спать сидя на стуле, когда она словно бы по шажочку уходила туда, откуда нет возврата, я всё равно черпала в ней силу. Мама тихонько дремала у окна, а я рядом, присев на корточки и приложившись щекой к маминой прохладной руке, отдыхала, набиралась сил на борьбу за мамой.
Ухом через руку я слышала, как тихо-тихо, не спокойно, словно вприпрыжку, стучит мамино усталое сердечко. У мамы была аритмия, и хотя мы её хорошо лечили, сердце всё равно то шло, то бежало.
Когда мама слегла, стала становиться всё слабее и слабее, когда всё тише и тише делалось её присутствие дома, в мире, когда ей хватало сил только повернуться на бочок и медленно недолго потеребить пару тряпочек - "поработать", я всё равно искала у мамы защиту, поддержку и опору - булдыжечку. Мне было стыдно, что я как будто отнимаю силы у старенькой больной мамы, но я просто не знала, где мне их взять ещё, чтобы выдержать завтрашний, а потом ещё и ещё завтрашний день.
Мама лежала на кровати, тихо и доверчиво смотрела меня, уже и тряпочки теребить не было сил. Я наклонялась к маме, целовала её в щёки, лоб, осторожно прижималась к ней, брала мамину руку, клала себе на шею, утыкалась лбом в мягкую прохладную булдыжечку - и у мамы вдруг включалась её прежняя нежность и любовь. Откуда только силы брались - ведь не было же их, не было!
Я чувствовала, как мамина рука у меня на шее крепнет, как мама инстинктивно прижимает меня к себе, обнимает, складывает трубочкой губы, чтобы поцеловать, целует в макушку, тихонько улыбается мне глазами и старается улыбнуться губами, сказать что-то ласковое. Проклятая болезнь отняла у мамы разум, но не смогла переломить мамину суть - нежность, кротость, любовь.
Я замирала в этой слабой ласке, где так сильно, так требовательно материнское брало свое, пробивалось сквозь отнятый разум и высасывающую силы онкологию. Я понимала, как мало маме уже осталось, как мало мне отпущено этих мгновений, как скоро всего этого не будет, и останутся одни воспоминания.