Ночь светлой выдалась, впрочем, частенько у Креста такие ночи. Куда не глянь, чисто поле, лесом не тронутое. От того и небо тут всегда светлое, и днём тут ясно, а ночью звёзды тусклые, да луна серебряная освещают всё так, что видно не хуже, чем в чаще в погожий денёк.
И сидели в ту ночь на пригорке невысоком двое. Один, на вид, ну явно бандит. Крепкий, шрамами разрисованный, сурово так смотрел в сторону селения и зубами скрежетал. Будто недоброе помышлял.
Второй, старик совсем седой, с глазами мутными и печальными. Самокрутку дымил, меж зубов зажимая. Смаковал так, будто последнюю в жизни своей.
Случись путнику мимо пройти, как есть, заприметив этих двоих не решился бы подойти. Стороной бы обошёл, потому как шкура своя ценнее. Кто его знает, на кой бандит косматый со стариком тут расселись.
- Да уж, недоброе место, Крест этот ваш, - хмуро прохрипел бандит, а после от злобы аж губу закусил.
- Да, что это? Неплохое место, - грустно старик ответил. – Вот, только были и куда добрые времена. Я то, тут всю жизнь прожил, и уж знаю. Не всегда Крест наш был частоколом обнесён.
- Угу, - промычал бандит. – Нигде я таких деревень не встречал ещё, чтоб такой изгородью в пять ростов человеческих огораживались. Ещё и живоеды в округе встречаются. Ну что, покончим давай?
- Покончим? Куда ж-ты торопишься? Дай ты старику последнюю самокрутку докоптить. Дай последнюю бутыль осушить, - старик мутными глазами взглянул на бандита. – Стар я. Ну не торопи ты. Поимей ты уважение к старости моей. Тебе то всё едино, сейчас или к рассвету. А мне вот эти две радости маленькие в существовании моём сером упускать не хочется.
- А мне, значит, сиди и жди?
- А ты вот прям спешишь куда? Потерпишь, - откашлялся старик. – А я, хочешь, пока про Крест наш расскажу, да про частокол этот. Да и про то, что зря ты живоедов боишься. Пострашнее них встречаются люди обычные. Живоеду то что главное? Мясца человечьего пожрать и затаиться. И как бы жесток и кровожаден живоед не был, а люди некоторые страшнее.
- Ну уж, коль так, изволь, - шмыгнул носом бандит.
Старик затянулся горьким дымом, выпустил его тонкой струйкой через сложенные трубочкой потрескавшиеся губы и начал, - Слушай.
Во времена былые Крест наш был небольшой деревенькой, от силы в два десятка домов. Люди тут разные жили, каждый себе на уме, каждый за шкуру свою. Но, жили неплохо. Место тут такое, знаешь ли, удобное. Через нас в Обрезанки попасть можно. Через нашу деревню дороги в Жабьи рощи и Песчаную яму тянулись, ныне разрушенные и лесом пожранные. Были тут и такие деревни, пока не спалили их бандиты, такие вот как ты.
И с этих трёх мест, люди к большим дорогам выйти могли. У нас, на Кресте останавливались, торговали и менялись разным. И всё тогда во времена моего детства голозадого хорошо у нас было. И сыто, и тепло, и поля сеялись. Детишки тогда страха не ведали и горя не знали. Лишь одного пугались. Чёрной Верки.
Жила в нашей деревне тогда баба, Чёрной Веркой прозвана. Всё от того, что всегда она скрывалась под чёрным тряпьём. Лица еёйного никто не видал никогда, только голос слышали. Противный, визгливый.
Жила эта Верка вон на том краю, где сейчас башенка дозорная. Там её хата стояла. А остальные хаты будто сторонились её, правее все кучковались. Да и от самой Верки все сторонились. Не любили её, даже боялись. Кто-то её хворой считал, а кто-то ведьмой называл.
Вот случись чего в деревне плохого, каждый на Верку подумает. У кого гусь пропадёт, у кого коза, знать Верка. Огород посохнет, вода в колодце позеленеет, хворь какая нападёт на деревенских – Верка виновата. Бывало и дети пропадали, бывало и парни молодые. Не часто, конечно, но случалось. Может и в других деревнях также случается, но, у нас все Верку винили. Доказать ничего не могли, а на самоуправство не решались. Боялись голову нашего. Суровый мужик был и беспорядков не терпел.
Нам, голозадым, строго запрещали к её хате приближаться. Но, сам, поди, знаешь. Запрети ребёнку лук есть, и он сам, назло взрослым, в рот его потянет. Только чтоб доказать чего-то и перед друзьями блеснуть храбростью.
Так и мы, мальцы, не упускали случая к изгороди огорода Веркиного подобраться и пакости всяческие прокричать. А кто и комом земли в дверь ей бросить осмеливался.
Как-то по весне у кузница нашего единственная дочь пропала. Малая ещё совсем, зим так шесть отроду. Никто и не видал, как из дома вышла и куда пошла. Пропала, и всё тут. Лишь на третий день кусок платья её окровавленного собаки притащили.
Кузнец тогда свирепствовал, дескать Верка Чёрная дочь его утащила и убила, да доказать ничего не мог. Хотел старуху к ответу призвать, да как на крыльце еёйном оказался, кипятком крутым в рыло получил и на один глаз тем же днём ослепнув, чуть присмирел. Но, уже ночью пожар разразился.
Поначалу то все подумали, что Веркина халупа горит, ан нет. Кузня, вместе с домом кузнеца полыхала. Так и не спасли мужика. Сгорел. Даже костей не осталось.
Слухи разные бродили по Кресту. Кто твердил, что Верка кузню подожгла, чтоб кузнец не угрожал. Другие надумали, дескать кузнец сам пожар устроил, а всё от того, что тело дочери своей, которую сам и убил в порыве ярости, спалить пытался. Вроде как, замечали за ним такое, что злобу не умел свою сдерживать и на дочери вымещал.
Но, были и такие байки, дескать и правда Верка дочь его к Кондратию отправила, и кузнец желая отомстить, Веркину халупу подпалил, но вот пламя чудом каким-то от стен сухих отступило, столбом поднялось в небо и на кузню камнем оборвалось. Даже вроде кто-то сам это и видел. Ну, как сам? У кого-то, кто-то знал того, кто знаком был с тем, кто видел. Обычное дело, сам понимаешь.
Как бы то ни было, а Верку пуще прежнего сторониться начали. И уж ближе к закату на сотню шагов к хате её подходить не смели. Даже мы, малые и глупые, к ручью вокруг ходить начали, хотя тропа во много раз короче, аккурат мимо Веркиного огорода.
Ну, проще говоря, боялись мы её все. Боялись, ненавидели, не любили. Но, что-то сделать не осмеливались. А всё от того, что своя шкура дороже. Да и считали все, что те беды, что случались, не такие уж и частые, чтоб свою шею подставлять. И ведь так и было. Куда страшнее беда пришла одним жарким летом.
Объявились в наших краях бандиты, что как раз позже и Жабьи рощи и Песчаную яму с землёй сровняли. Откуда уж взялись, и не ясно.
Вёл их человек страшный. Куда страшнее тебя, и злее любого живоеда. Звали его Вороний царь. А всё от того, что не просто он людей убивал и грабил. Необъятной жестокостью Вороний царь отличался. Никого не щадил.
Вот, врывались бандиты его в деревню, как пурга средь зимы. Грабили, насильничали, убивали. Но, чаще калечили. И плевать им было на то, кто перед ними. Старик, девка, дитё глупое. Любой под молот или на нож попадал.
А после, как натешатся бандиты, всех оставшихся в живых, измученных, увечных, приказывал Вороний царь пригвоздить на крышах собственных хат. Вот тогда и слетались вороны лесные на пиршество и людей, ещё живых, рвали.
Вот так Вороний царь огромную стаю ворон приручил. И, поговаривали, следовала эта стая за ним через лес оповещая о приходе бандитов. Только вот, мало кто на тех ворон внимание своё обращал. Мало ли их в лесу нашем каркает.
Так и с нами было. Днём одним я, друг мой Стёпка и Лада, дочь свинопаса, у ручья играли. Раков ловили под камнями. Не сразу и поняли, что над лесом гам вороний поднялся. А как поняли, так поздно уже было.
Будто пожар в засушливое лето, понеслись на своих слобнях по просторам нашим бандиты, да прямо на нас. А мы бежать.
Да только, знаешь ли, от слобня особо не убежишь. Шибко скотина шустрая. От страха, а может и с умом, закричал Стёпка, что по короткой тропе в деревню нужно нам. В окружную то явно не успеть. Мы и помчались. Да только слобни быстрее ветра и вот-вот настигнут нас.
Из сил выбившись, едва до околицы добежали, а бандиты уже у ручья. Уже крики и смех их различим. А над ними вороны лесные кружат.
Страшно было. Страшно. Помню только, как Верка дверь распахнула свою и голосом визгливым велела нам к ней в хату бежать. Мы бросились, себя не помня.
Вбежали, значится, а со свету в хате и не видно ничего. Глаза не привыкли совсем. Будто щенки слепые метаться по халупе Веркиной начали мы. А она нас за шкибон, да в подпол давай кидать одного за одним. Крышка тяжёлая захлопнулась, мы в комочек, как цыплята, сбились и затихли. Да и наверху затихло всё.
Сидим, шептуна пустить боимся. Дышать боимся. Вот такого страха натерпелись. И кажется нам разное. Будто мертвяки в подполе этом у Верки лежат. Будто кровь людская в чугунках налита. Будто части тел людских на крюках висят. И пусть темень, хоть глаз коли, а будто видится нам всё это.
И вот, грохот раздался и над головами нашими тяжёлыми шагами сапоги затопали. Кричал мужик что-то, не разобрать. Ему в ответ Верка голосом своим визгливым что-то кричала. А после так заверещала она, что у меня кровь стыть начала в жилах, и я будто дар речи утратил. Стёпка затрясся будто из проруби его в мороз вынули, а Лада под себя нужду справила.
Уж и не знаю, сколько мы в подполье этом, в темноте, друг в друга вцепившись просидели после того, как стихло всё. Время совсем иначе там шло.
Первой Лада решилась пальцы разжать и от нас со Стёпкой отползти. В темноте кромешной нащупала она лесенку, а потом и крышку. Приподняла, и лучик света мрак разрезав, путь нам указал наверх. Выбрались мы, да ничего доброго не увидали.
Лежал на полу бандит, а рука его и голова валялись поодаль. А вот Чёрная Верка с распоротым брюхом у печи сидела, руками мёртвыми нутро своё удерживала. Вот тогда мы впервые облик её и узрели, потому как тряпьё с головы мёртвой сползло. Только вот, вместо головы старушечьей, свиное рыло было у неё.
Это уж я потом узнал, что есть твари такие, что с виду вроде и человек, а части тел у них от свиней. Чаще голова, но бывают и копыта. Жестоки они и кровожадны, и чаще селятся в заброшенных деревнях. Вот таковой Верка и оказалась. Только вот, почему-то решила рядом с людьми селиться.
Ну а дальше, и рассказывать то нечего. Уж не знаю, спасти нас она надумала, или припрятать, чтоб сожрать потом. Скорее второе, потому как многим позже в хате её много запасов нашли, среди которых и человечье мясо было.
Стёпка, друг мой, хоть и после всего храбрился, да многие зимы его кошмары ночами мучали. Заливал их выпивкой, она его и доконала. А вот Лада умом тронулась сразу, как из хаты Веркиной мы вышли, да увидали, чего люди Вороньего царя наделали. К каждой крыше были пришпилены люди. Кто-то ещё даже живым оставался, когда вороны глаза им вынимали. Что потом с Ладой случилось и куда подевалась, я и не знаю.
Помыкался я пару зим в Обрезанках, что за гиблой квачей, а потом и вернулся, как люди вновь тут обжились. Шибко место тут хорошее, удобное. Все дороги через Крест проходят. Правда, с тех пор частокол и появился.
Всё от того, что много крови тут Вороний царь пролил, и много тут силы гнилой появилось. Киморы завелись, удушницы, мертвячинники. Говорят, за Обрезанками по сей день жаба огромная бесчинствует. Ну и, как ты заметил, живоеды тоже тут завелись.
Всю жизнь мою меня кошмары мучали, обида и ненависть. И вот ты, про живоедов нелестно отозвался. Да разве ж живоед страшнее вот таких вот, как ты, кому убить, снасильничать, ограбить, всё равно что по нужде сходить?
- Ты, старик, меня с тем Вороним царём не ровняй. У меня честь, всё же, есть. Никогда я не грабил бедняка, никогда не убивал без надобности. И хочешь верь, хочешь нет, никогда не насильничал, - злобно фыркнул бандит.
- Да я ж так, образно, - ухмыльнулся старик. – Твоя правда, Ворониму царю ты и в подмётки не годишься. Отвратного вида человек то был. Впрочем, такой же отвратный на вкус, как и отвратный делами своими. Я ведь, как отмучался к тридцати пяти зимам, так сразу и обернулся. А как в могиле сырой проснулся, так все мысли только о нём и были. Будто по запаху шёл через лес и нашёл. Недалече даже. Вот только после того, как его сожрал, так голод свой и загасил, и разум свой прояснил. Даже смешно вспоминать, сколько раз я камнем средь леса стоял, ночи дожидаясь, пока до родного погоста добрался.
Ночь светлой выдалась, впрочем, частенько у Креста такие ночи. Куда не глянь, чисто поле, лесом не тронутое. От того и небо тут всегда светлое, и днём тут ясно, а ночью звёзды тусклые, да луна серебряная освещают всё так, что видно не хуже, чем в чаще в погожий денёк. А в эту ночь луна особо яркой была.
Кряхтя, пыхтя и покашливая, поднялся старик на ноги, супротив бандита встав и мутными глазами на него посмотрев, криво улыбнулся.
- Ну, давай покончим. А то, рассвет вскоре, - прохрипел старик.
- Ну, давай, раз сам готов, - фыркнул бандит и нож выхватил. – Так просто не дамся.
- Ой, брось, - засмеялся старик и мигом одним в лице поменялся.
Глаза его углями жёлтыми вспыхнули, губы сухие натянулись зубы острые оголив, а пальцы тонкие неистово задёргались и захрустели, будто кто-то ветки сухие ломает.
Взмахнул старик рукой костлявой и на землю нож упал, что ладонью оторванной крепко сжимался. За глотку старик бандита схватил и к земле прижав, улыбнулся.
- Благодарствую тебя, - захохотал старик и смех его на клокот крипа был похож.
- За что это, - тихо прохрипел умирающий.
- Ну, как же? За то, что сам сюда забрёл. Так бы мне через частокол сегодня пришлось пробираться в деревню за мясом. А там, псины. А я их так боюсь, даже и не знаю, почему.
Пальцы сухие сжал старик и хрустнула шея бандита. Коль в ночь эту светлую путнику какому случись поблизости проходить, то увидал бы он, как старик немощный тянет тело в сторону погоста. Но, Крест не то место, где по ночам из деревни местные выходят. Да и заезжие не осмеливаются за частоколом после заката оставаться. Так что, не нашлось тут того, кто поглазеть бы мог.