Кризис наук
Философы со времен Античности пытались создать систематическую универсальную философию, философию как всеобъемлющую науку. В очередной раз такую задачу открыто поставили мыслители и ученые Раннего Нового Времени. Однако, согласно Гуссерлю, вместо того, чтобы «смыкаться воедино», философия с тех пор принимала форму сменяющих друг друга философских систем. При этом науки как во времена Ньютона, так и еще в Гумбольдтовском университете 19 века, считались «звеньями философской универсальности». Из-за того, что философия считалась основанием наук, считает Гуссерль, кризис философии затрагивает и их, а также выливается в кризис «европейского человечества» в целом.
Причины этого кризиса он находит в «наивности» рационализма Эпохи Научных Революций (17 в.) и Просвещения (18 в.), а также в позитивистком развороте (19 в.), в результате которого сформировался образ науки, работающей с фактами и целиком отрицающей сферы этики и аксиологии как субъективные и «оценочные».
Одним из аргументов Гуссерля против позитивистского взгляда на мир служит понятие жизненного мира, которое подразумевает неотрывность человека, существа практического и имеющего собственную организацию, от места, на котором он стоит, и невозможность полностью избавиться от горизонта, его окружающего. Лишь исходя из этого горизонта и признавая неустранимую субъективность, науки как ответвления философии смогут правильно двигаться своим путем достижения все большей объективности.
Кризис философии
Неспособность достичь поставленной цели – создания одной всеобъемлющей, непротиворечивой, не имеющей проблем и белых пятен картины мира – стала приводить «европейское человечество» к скепсису, крушению веры в Разум и возможность объективного знания, противопоставляемого мнению.
Особенно этот скепсис затронул философию. Философии в начале 20 века ставили в вину ее недостаточную научность, в сравнении даже с развивающейся психологией. Из-за неудачи в попытке объединения философии в одну теорию, в ней стал процветать релятивизм и нечто вроде «философского нигилизма».
Гуссерль в этой ситуации призывает к некой философской стойкости, продолжает отстаивать позицию универсального разума, лишь избавленную от «наивности» рационализма Просвещения, но не отбросившую «подлинный смысл рационализма». Скептические философии он даже называет «нефилософиями», и говорит о духовной битве между ними и подлинными еще живыми философиями. Живы они лишь потому, говорит Гуссерль, что они «борются за свой подлинный и истинный смысл и тем самым за смысл подлинного человечества».
Гуссерль считает, что это предприятие имеет решающую важность – на кону стоит не только ценность философии как таковой, «вера в возможность философии», но и некий «европейский телос», который, будучи низвергнутым, опустит «европейское человечество» с человечества до уровня антропологического типа, вроде Китая или Индии, говорит Гуссерль; европейский человек утратит веру в себя и «свою истину», свою «энтелехию». Эта энтелехия заключается в том, что человеческой природе присущ разум, а человечеству уготован абсолютный смысл, смысл мира – «стать человечеством на основе философского разума», некое самонормирование человечеством себя на основании разума.
«Только тогда можно будет решить, несет ли в себе европейское человечество абсолютную идею, а не является просто эмпирическим антропологическим типом, как "Китай" или "Индия", и выражает ли зрелище европеизации всех чужих человечеств господство абсолютного смысла, относящегося к смыслу мира, а не к исторической бессмыслице» – так об этом пишет Гуссерль, чем-то напоминая речь Шатова из Бесов о богоизбранном народе.
