Предыдущая глава:
Лена
(Фиаско в личной жизни и новая надежда, 7 октября 1984)
Двери электрички с шипением закрываются. Перрон Елгавы за окном начинает свой всё ускоряющийся бег назад. До Риги почти час. Мрачно сижу на деревянной скамье, вертя в руках фуражку. Думаю о Ире. Вспоминаю наши встречи. От субботы 17 марта и до сегодняшнего воскресенья. Кажется самой судьбой устроенное знакомство на танцах в
Доме офицеров. Мои хитрые вылазки на переговорный пункт, наши телефонные разговоры. Письма. Рискованные приезды в Елгаву во время увольнения. Курсантам и солдатам покидать пределы Рижского гарнизона запрещено. Пару раз чудом ухожу от патруля. Прогулки по городу. Рижский театр, «Труффальдино из Бергамo». Красные гвоздики. Для неё. Тоненькие и нежные, как она сама…
А воскресенье начиналось так прекрасно… Получил увольнительную сразу после завтрака. Вокзал, электричка, Елгава. По дороге строил планы на целый день. Может поедем вместе в Ригу? Танцы, кино? Или просто погуляем? Но вместо этого – окончательное объяснение и моя полная отставка. Оказывается, мы не подходим друг другу. У нас, оказывается, ничего не выйдет. Спрашиваю: почему? Во-первых, она меня старше, 21 год. Честно говоря, думал ей лет 18… Ну пусть даже так, мне-то уже 19! Разница невелика. Не аргумент. Во-вторых, а это уже серьёзнее: я, понимаете ли, слишком умный для неё. Неожиданно. С одной стороны – звучит лестно, с другой… Горе от ума.
Увольнение напрочь испорчено. Прошло только полдня, куда податься? Возвращаться в училище не хочу. Просто бродить по улицам? Бессмысленно… Вспомнил! Мой друг и одногруппник, Игорь Новиков, сегодня тоже в увольнении. Он рижанин. И сейчас должен быть дома. Решено – еду к нему, в девятиэтажку на улицу Желтиню. Игоря застаю в спортивном костюме, лежащим на диване. Так необычно, мы привыкли видеть друг друга только в военной форме.
– Ты чего такой мрачный?
Рассказываю о своей печали.
Игорь спокоен и полон оптимизма.
– Наплюй! – говорит он, – ей же хуже. А тебе подберём девчонку с соответствующиминтеллектуальным уровнем. Кстати, в моем классе была такая, «духовно богатая» так сказать. Живёт на соседней улице. Хочешь познакомлю? Взгляни.
Открываем выпускной фотоальбом. Рассматриваю потенциальную кандидатку. Широкоскулое миловидное лицо, тёмноглазая, темноволосая, короткая стрижка. Взгляд серьёзный и умный. – Что ж, я не против…
– Ну и отлично, – Игорь доволен, проблема разрешена, – в следующее увольнение зайдешьк ней под каким-нибудь предлогом. Ну, типа что-то передать от меня.
Мама Игоря приносит нам перекусить. Наслаждаемся домашней едой. Затем Игорь лезет на стул и снимает со шкафа огромную самодельную крепость из пластилина. Объясняет правила игры. Его монголо-татары будут оборонять крепость. Мне вести осаду немецкими рыцарями. Расставляем пластилиновые фигурки воинов. «Стреляем» по очереди, каждый от линии своих «войск». Ложимся на пол и «плюём» из медной трубки карандашом с иглой. Оцениваем попадания: убил, ранил, промазал. После трёх выстрелов можно перемещать войска. Так и коротаем оставшееся до конца увольнения время.
– Да, а как её зовут? – в какой-то момент вспоминаю я.
– Кого?
– Ну эту твою… одноклассницу.– А… Её зовут Лена.
Часовой
(Ночной караул в автопарке с неожиданным финалом, зима 1985)
Ветер закручивает снег лёгкой позёмкой, раскачивая одинокий фонарь на столбе. Тени прыгают по дорожке, аккуратно расчищенной от снега. По обе стороны – запертые двери автомобильных боксов. Училищный автопарк. Ночь. Ни души. Наблюдаю эту картину сквозь тонкое стекло караульной вышки. Ветер посвистывает через щели. Плечо оттягивает снаряженный АКМ – автомат Калашникова, с примкнутым штык-ножом. На поясе болтаются ножны и подсумок с запасным магазином, полным боевых патронов. Я часовой. Вооружён и очень опасен. Возле меня на стене большая черная кнопка. Если её прижать – включится громкоговоритель. И тогда моё «Стой, кто идёт? Стой, стрелять буду!» разнесётся по всей охраняемой территории. Но вряд ли агрессивной зарубежной военщине интересен наш скромный автопарк на Эзермалас. Поэтому с большей вероятностью я ожидаю не заокеанских диверсантов, а разводящего со сменой.
Честно говоря, караул далеко не самый худший из нарядов. Никакой грязной работы, стой себе на посту каждые два часа через четыре. А постов у нас всего-то – номер один и номер два. Номер один – декоративный, в штабе, возле знамени училища. Стоять приходится в парадной форме, все два часа на виду у дежурного. Ни пошевелиться тебе, ни присесть, ни автомат снять. Да ещё и парадные брюки мнутся, когда заправляешь их в сапоги. И лямкой автомата пачкаешь погон. Только и плюс, что находишься в тёплом помещении. Пост номер два – автопарк. Тут никто за тобой не следит, хоть пляши, но караульная вышка не отапливается. Вот и переминаюсь с ноги на ногу по обшитому железом полу. Периодически охлопываю себя варежками по бокам. Хорошо хоть на смену выходим в валенках. В сапогах ноги давно бы промерзли до костей. В углу бесформенной кучей лежит грязный овчинный тулуп. Но чувство брезгливости пока пересиливает чувство холода.
Кроме холода у часового есть ещё один враг – скука. Для меня, второкурсника, это уже не первый и даже не второй караул. Всё привычно, всё обычно… Но перед заступлением на пост краем уха уловил кое-что интересное. Мол, то ли курсанты-инженеры что-то сделали, то ли само так получилось, но при нажатии на кнопку громкоговорителя ловится какая-то радиоволна. Еле-еле, но слышно. Днём в автопарке шумно, а сейчас ночь, тишина, самоё время проверить. Затаив дыхание, жму кнопку, напряжённо прислушиваюсь… Ловится! Жадно вслушиваюсь в далекие голоса, пытаясь разобрать слова. А это песня или просто музыка? Где-то далеко живёт и шумит совсем другой мир. Мир, где не просыпаются в 6:50 по крику «Курс, подъем!». Где на завтрак, обед и ужин не ходят строем. Где есть красивые девушки. Где пахнет не сапогами-портянками или кислой овчиной, а как-то совсем подругому: домом, праздником, вкусной едой.
На полу нахожу обломок спички. Вставляю в зазор, зажимая нажатую кнопку. Теперь я с музыкой! Скидываю с плеча надоевший автомат. Ставлю его в угол – штык царапает по ободранной стене. Шинель совсем слабо помогает, я подмерз… Поднимаю с пола тулуп, накидываю на плечи. Он длинный, до пола. Пованивает, зато тёплый. Начинаю согреваться. Сажусь на пол, спиной в угол, закутываясь поплотнее в тулуп. Отлично. До смены больше часа и я вполне могу позволить себе расслабиться в тепле под убаюкивающие звуки радио…
Просыпаюсь от ударов по металлическим опорам вышки. Вскакиваю, роняя с плеч тулуп, хватаю автомат, выглядываю наружу. Под самой вышкой стоит разводящий со сменой, а с ним… О чёрт, начальник караула, наш командир группы, Коля Цалко! Решил, видимо, пройтись, проверить посты. Это залёт! Кубарем скатываюсь по лестнице вниз, под укоризненный взгляд командира и удивлённо-насмешливые – смены.
– Ну ты даёшь, Серёга, – говорит разводящий, – ладно, уснул, но нах*я громкую связьвключил? Твой храп аж за автопарком слышно.
Вот же засада! Послушал, называется, радио… Командир молчит, не ругается, только качает головой. Уныло шагаю со сменой в караульное помещение.
– Не, ну надо же, второй курс, спят на посту, совсем оборзели, – вдруг, ни к кому необращаясь, произносит командир своим мягким белорусским говорком. Убито молчу. Стыдно.
Самоволка
(Любви не страшны никакие преграды или заборы, зима 1985)
Смотрю на часы, потом на патруль: два курсанта и офицер скучают у угла учебного корпуса. До конца «личного времени» чуть больше десяти минут. Ровно в 15:00 моё пребывание тут станет незаконным, патруль получит право меня задержать. Заберут военный билет, придётся в личное время маршировать на плацу. На всё училище только три телефона-автомата у входа в учебный корпус №2. После обеда бежишь занимать очередь, потом – как получится. Сегодня мне везёт: телефон освободился, а время в запасе ещё есть. Бросаю двухкопеечную монету, торопливо дергаю диск. Здравствуйте, а Лену можно?
Привет, любимая, как ты там? Я тоже скучаю… Ну да, и я… Увольнение? Не знаю… Конечно, я постараюсь… Прости, мне уже пора… Я тоже тебя… Нет, ты первая клади...
Тороплюсь в казарму, сопровождаемый разочарованными взглядами патруля. В голове полная сумятица. У любимой такой грустный голос… Рванул бы к ней сейчас, но как? До выходных, когда дают увольнения, ещё три дня. И не факт что отпустят. Желающих много, увольнительных вечно не хватает. Ещё варианты? Самоволка? Но я же почти образцовый курсант, а это грубейшее нарушение… С другой стороны, в армии главное – не попадаться!
– Курс, на вечернюю поверку становись!
Привычно откликаюсь, когда слышу свою фамилию: я! Да, я… да, я ещё здесь… Крик дневального:
– Курс, отбой!
В казарме гаснет свет. Натягиваю спортивную форму.
– Ты куда собрался? – на меня смотрит Игорь, мой одногруппник.
– Не видишь – в самоход!
– Нах*я? – Игорь, как обычно, краток и конкретен.
– Лене плохо, я ей нужен!
– А подождать выходных?
– Нет, я нужен ей сейчас!
Незаметно выскальзываю из здания факультета. Беру курс на спортгородок. Увидит кто из офицеров – хотел потренироваться перед сном. Минуя островки света, добираюсь до мусорных баков в районе хозблока. Вот она, кирпичная стена, разделяющая нас и соседнее лётное военное училище. Невысокая, без колючей проволоки, в выбоинах. Преодолеваю её легко. Петляя по чужой территории, выбираюсь к их внешнему забору. Не то что наш, с частыми прутьями и колючей проволокой поверх. В этом полно добротных прорех. Осторожно выглядываю в одну из них, направо-налево: никого. Раз – и на улице Эзермалас появляется одинокий бегун.
Бегу, наслаждаясь свободой, холодным воздухом и хрустом снега под лёгкими кроссовками – мы всё время в сапогах. Забор «лётчиков» слева от меня заканчивается. Дорога уходит вправо, это уже улица Вискалю. Ритм дыхания стараюсь держать ровным, раз-два – вдох, раз-два – выдох. Впереди ещё почти шесть километров. Перебегаю трамвайные пути. Миную широкую улицу Ленина, светофор приветливо подмигивает зелёным. Забираю правее, углубляясь в Пурвциемс. Пересекаю Бикернику, Иерикю. Вижу универсам «Минск». Огибаю его слева, бегу по Ницгалес. А вот и конечная точка маршрута – пятиэтажка белого кирпича. Улица Яунрозес, дом 13.
Звонок, в приоткрытой двери удивлённо-встревоженные лица Лены и её мамы. Успокаиваю – меня никто не увидел, никто не поймал, никто ничего не узнает. Душ, лёгкий ужин. Мы остаёмся с Леной вдвоём в её комнате. Сидим на диване, над нами на стене наша гитара. Держимся за руки. Разговариваем. Строим планы на лето: наша свадьба в конце июля. Целуемся. Ласкаем друг друга. Гасим свет. Мы не торопимся. По сравнению с прошлым разом, испуганным и путанным, сейчас всё происходит легко, как само собой. Снова и снова. И каждый раз это получается у нас по-разному. Мы словно скользим поверх усталости и времени. Окна слегка светлеют, часы напоминают – пора возвращаться. Объятия, прощальный поцелуй. Да, буду звонить… Да, я тоже тебя...
Выхожу из подъезда и пускаюсь в обратный путь. Сонные улицы пусты. Отяжелевшие ноги неохотно возвращают меня назад. Вот и Эзермалас. Оглядевшись, ныряю в прореху забора лётного училища. Добираюсь до стены, за которой наши мусорные баки, перелезаю. Всё, я на своей территории, считай уже не нарушитель. Через спортплощадку подбегаю к корпусу факультета. Совсем светло, скоро подъем. Взлетаю на свой этаж. Добираюсь до кровати, сбрасываю спортивный костюм, ныряю под одеяло. Делаю выдох и расслабляю все мышцы. Моя первая. Самоволка. И крик дневального: – Курс, подъем!
Выборы
(Выборы в местные Советы народных депутатов, 24 февраля 1985)
Утренний воскресный сон нашего курса прерывают громкие звуки баяна. Что это? Где привычный крик «Подъём»? Ах да… Сегодня необычный день. Демократия. Выборы в Верховные советы союзных республик, а ещё в Советы местных депутатов. Нам это «довели», на армейском жаргоне значит – «сообщили», пару недель назад, на очередном построении. Так что сегодня с утра всё училище идёт голосовать. Потому и подъём такой необычный, «демократический».
Казарму делит пополам широкий центральный проход, по-армейски – «взлётка». Место ежедневных утренних и вечерних построений. Но сейчас посередине «взлётки» на табурете торжественно восседает Валера Силицкий, мой одногруппник. Круглолицый и лопоухий, добродушный и неунывающий балагур из Несвижа, питающий неутолимую страсть к итальянским песням из Сан-Ремо, танцам и женскому полу. Баян в его руках выдаёт что-то бравурно-народное, время от времени теряя верные ноты. Со стороны кроватей в Валеру летят матюки и мелкие предметы курсантского обихода.
За неудачливого музыканта вступается старшина курса Юра Пенкин:
– Так, а ну-ка быстро подъём! Не тянемся! Пять минут на личную гигиену и – на выборы!
– А зарядка? – интересуются со стороны кроватей.
– Никакой зарядки! Сегодня демократия.
– Строимся на улице? – снова уточняет кто-то.
– Никакого строя. Сказано же – демократия. Просто... станем все в колонну по три ипойдём.
Мы по-быстрому умываемся-одеваемся и заправляем постели, посмеиваясь над словами старшины. Грохоча сапогами по лестнице, выходим из шестиэтажки факультета.
Строимся… нет, становимся группа за группой, в группах по три отделения, а значит три колонны. И направляемся в сторону клуба.
На полпути встречаем нестройную толпу пятикурсников инженерного факультета, высыпавшую из общежития. Это выпускники, без пяти минут офицеры. С уважением косимся на их нарукавные нашивки, где целых пять желтых полос. У нас таких только две. Сочувственно слушаем их раздраженные матюки. Из-за выборов парней задержали в училище. Вместо вожделенного отпуска после войсковой стажировки, им пришлось две недели тупо просидеть за кульманами в зале дипломного проектирования. Сейчас у них лишь одно жгучее желание – метнуть бюллетень в урну и бежать в общагу, а потом – в отпуск.
Над входом в клуб стандартный плакат, белые буквы на красном полотнище: «Все на выборы!». Наш строй рассыпается без всякой команды. Через клубное фойе проходим в спортивный зал учебного корпуса №1, временно оборудованный под избирательный участок.
У нас два кандидата: полковник Ильичёв Николай Михайлович, начальник кафедры марксистско-ленинской философии и генерал-майор Михайлов Виктор Михайлович, начальник училища. И выбирать будем не одного из двух, а именно двоих, обоих.
Михайлов идёт в Верховный совет Латвийской ССР, а Ильичёв – в местные советы. Одномандатные округа, безальтернативные кандидаты. Выборы без выбора. Какой в этом смысл? Впрочем, особо об этом не задумываюсь, мне хватает собственных, курсантских, мыслей и забот.
Полковник Ильичёв – классный мужик, ничего не имею против. Внешность крестьянская, ну и что с того? Образованный, умный, толковый преподаватель. Фронтовик, доктор наук, профессор. Кличка «Фейербах» только подчёркивает всеобщее к нему уважение. Ходят слухи, что когда-то он переписывался с самим Жан-Поль Сартром. Естественно, на французском. Ещё говорят, что после двойки, поставленной на экзамене, он уходит на полчаса музицировать на рояле, дабы сбалансировать эмоции. В личном кабинете держит гантельки по 10 кг. А ему-то почти 60 лет!
А вот на Михайлова у меня зуб и наплевать что генерал-майор. Совершенно ни за что объявил 10 суток гауптвахты парню с нашего курса. Не вникнув, не разобравшись, с формулировкой: «за пьянку в увольнении». А Генка-то у нас непьющий! Вот и пришло время возмездия. Оглядевшись, с замиранием сердца, ставлю жирный крест на бюллетене Михайлова и быстро пихаю обе бумажки в урну. И сразу выхожу на улицу. Да они там, наверное, даже не посмотрят на эти бюллетени, посчитают только, и всё. Одномандатные же, зачем?
После завтрака сидим в казарме, ждём дальнейших распоряжений. Зычный голос курсового офицера, старшего лейтенанта Науменко, выгоняет нас на улицу:
– Курс, строиться! Пи*дец, демократия кончилась! Подведение итогов на плацу!
Училище стоит в общем строю на главном плацу. Итоги голосования. Ветер доносит обрывки фраз с трибуны. «В едином порыве… в кратчайшие сроки… единодушно проголосовали…» Ну кто бы сомневался? Стоп, что я слышу? «Но нашелся среди нас один… который посмел… против начальника училища генерал-майора Михайлова...». Твою же... это же про меня… Внутри холодеет, но лишь на пару секунд. Да ладно, всё будет в порядке. Не найдут.
Продолжение: