Мои не рожденные дети играют в кости на краю пустыни, они выходят из самума и растворяются в нем, они живут, пока длится пляска дервиша, для неискушенных пару минут, для попавших в ее воронку – вечность.
Мои сфинксы, лежащие под парящем солнцем, больше никогда не загадают людям ни одной загадки – все наши правильные ответы всегда были иллюзией, а искусством задавать правильные вопросы, не произнося ни слова, овладели лишь единицы из нас.
Во мне нет божьих ран тысячелетней давности, только раны сбитых на дорогах собак, и они всегда отверсты, но в них никто никогда не вложит свои персты – время неверующих безвозвратно прошло, а время честно предающих так и не наступило – осины жалобно стонут на ветру, в ожидании своих Иуд.
У меня больше нет времени писать книги о мужчинах под вишневыми деревьями. Моя душа рой поденок, рождающихся в полдень и умирающих с заходом солнца – за один день можно прожить целую жизнь, но вряд ли его хватит, чтобы зацвели и облетели вишни. Для этого не хватит даже памяти о том, кем ты был в предыдущей жизни.
Кто-то совсем маленький и древний собирает мозаику из моих Вчера и пишет фрески из моих не наступивших Завтра. Мое Сегодня – это белые пионы в сиреневых сумерках – иногда я слышу, как одинокий лепесток с тихим шорохом падает на скатерть – это моя тишина, звенящая от прозрений и голубых стрекоз.
Каждый раз с заходом солнца я надеюсь, что никуда не денусь, и утром проснусь такой же, какой была сегодня. Я так и не научилась задавать вопросы и не ждать на них ответов.
Иногда во сне я вижу, как пишу фреску на стене старой часовни. И снова просыпаюсь с чувством, что слишком стара для нового дня.
