На выставке игрушек оказались случайно, и сразу стали как дети. Бегали с восторгом от одной стеклянной витрины к другой. Узнавали медведя с молотом напротив такого же деревянного мужика - сюжет незыблемый, вечный. Но глаза уже разбегаются, бегут глаза к вороне с лисицей на фоне огромного, похожего на резную подставку под горячее, солнце. Бегут глаза к зайцу-лыжнику, в медведю-пианисту, и к другому медведю-велосипедисту. И, наконец, к третьему и четвертому медведям за уютной и беспроигрышной шахматной доской.
Коротали так зимние вечера, вырезали из дерева на забаву родных зверей неизвестные мастера. Создавали берестяные крепкие туеса - мёд хранится в таких не менее ста лет. И хозяйки тоже не дремали - расшивали кропотливым, плотным крестом сарафаны да рубахи, и особенно рушники с красными птицами, которые смотрят друг на друга и всё не могут насмотреться. Возле стеклянного шкафа с костюмами остановились особо, думали и говорили о прочных вещах, о неброском трудолюбии, о мастерстве, которое само идёт в умелые и упорные руки. Самой минимальной форме придаёт максимальное содержание. Ищет без конца.
Так была найдена и дымковская игрушка - то расписная дама, то кавалер в шубе. А там двое в лодке в ромашковых рубашках, и конь, и козёл в лаптях, и другой козёл - в санях, и, наконец, козёл третий, в сани запряжённый. И кентавры с деревенскими бородатыми головами, и Маша с медведем, и неудержимые гармошки, и толстая белая птица-свистулька в кокошнике, и всевозможные кони, и непременно самовар... Тёплая, яркая глиняная жизнь, разноцветная дружная круговерть.
А были ещё мастера, которые додумались до Гжели. Додумались до рыбы с городом на спине, до блюда, до часов и чайника. Додумались до людей с баяном и балалайкой. И особенно додумались до усатого кота с человечьими глазами. Который всегда начеку.
А для полного удовольствия нашли мы напоследок Палех. То царевич, то Жар-птица, то чудо-терем и гривастые тонконогие скакуны...
Так и ушли счастливые. И потом ещё были как дети какое-то время.