Силач.
Я от рождения был физически сильным. В школе меня боялись, других обежали, а меня не трогали. В пятом классе к нам на уроки стали привозить мальчишек из детского дома. В основном это были спокойные и не злые ребята, но были и исключение. Помню четверых, они думали, что уже поведАли жизнь. Дёргали за косы девочек, ставили подножки мальчикам младше себя. Радовались, когда упавший получал травму. Как-то я вступился за одноклассников, вся четвёрка набросилась на меня разом. Плохо они меня знали, я их как котят разбросал! Потом меня водили к директору, устраивали беседы, но та четвёрка присмирела, а потом и вообще пропала.
Мой отец работал на заводе, мама в швейной мастерской. Жили мы достаточно хорошо, с продуктами проблем не было. Загвоздка была во мне. Я не хотел учиться! Совсем не хотел. Прогуливал уроки, считая, что я всё знаю. Родители со мной много разговаривали на эту тему, я молчал и делал по-своему. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я принял окончательное решение оставить школу, о чём сказал директору. Тот махнул на меня рукой, выдал справку и лично закрыл за мной двери своего кабинета. Дома к моему поступку отнеслись так же, видимо устали меня уговаривать. Отец привёл меня на завод.
Возле самой проходной были складские помещения. Так как никакой специальности я не имел, меня определили туда. «Сила есть, ума не надо!» - говорил заведующий складом. Когда привозили ящики с деталями, их носили двое мужчин, я же справлялся один. Ради смеха, неся свою поклажу, приседал или держал её на вытянутых руках. Прозвали меня Силачом. Я сначала обижался, думал, оскорбить хотят этим прозвищем, но потом мне объяснили, что слово это хорошее. В 1940 году отца арестовали. Никто не сказал, почему, за что. Домой он вернулся через полгода, на него было страшно смотреть. Из зубов и половины не осталось, всё тело в синяках, взгляд потухший. Обратно на завод его не взяли, «враг народа», кому он такой нужен. Мне пришлось работать за двоих, оставаться в ночную смену или брать смену на выходные дни. Чтобы получить специальность и больше зарабатывать, я записался на вечерние курсы при заводе. Особо не разбирался, что мне надо, просто открыл первую попавшуюся дверь и сел за стол. После окончания курсов, я попытался починить станок, но ещё больше его сломал. Спасибо мастеру, он не стал поднимать по этому поводу шум, сам исправил мои ошибки, но больше к станкам меня не подпускали.
Каким-то чудом мне удалось продержаться на заводе до начала войны. Когда по радио прозвучала речь Молотова, я принял решение идти воевать. В военкомате спросили документы, я соврал, что они давно утеряны, я сирота и мне девятнадцать лет. Поверили. Выдали бумажку с печатью и отправили на фронт.
На одной из станций нас построили. Я заметно выделялся среди других ростом, на меня обратил внимание командир, в воинских званиях я тогда не разбирался. Указав на меня пальцем, приказал выйти из строя и идти за ним. Он отобрал ещё четверых новобранцев. Впятером мы устроились в кузове грузовика, нас привезли в воинскую часть, которая находилась в лесу. Только тут нам объяснили, что мы будем учиться стрелять из противотанкового ружья. «Учиться!» - я ненавидел это слово! Но делать нечего! С обмундированием вышла загвоздка. Кладовщик сказал, что размеров на меня нет, но обещал, что нибудь придумать, если я перетаскаю тюки из одной части склада в другую. Я всё сделал и мне выдали новенькую форму и ботинки с обмотками.
Учили нас два месяца, скажу честно, мне даже понравилось, особенно стрелять. Тяжеленное ружьё я носил один, чему был очень рад мой второй номер. После обучения нас посадили в железнодорожные вагоны и ту-ту на войну. Когда поезд проезжал через огромное поле, налетели немецкие самолёты, началась бомбёжка. Вагон, в котором я находился, почти завалился на бок, были слышны крики раненых, кто-то не подавал признаков жизни. Открыв двери, я выталкивал бойцов наружу, принимал ли их там кто, мне было неизвестно. Начинался пожар, я пытался спасти кого мог.
В конце октября 1941 года моё подразделение должно было занять оборону на берегу реки. Командование решило, что на позицию нам нужно выходить пешком. Построились в колонну, пошли. Возле леса показался немецкий бронетранспортёр и танк. Спешившаяся пехота рассредоточилась. Выстрелив всего два раза, я подбил и танк, и бронемашину. Пока мы наблюдали за техникой врага, к немецкой пехоте подошло подкрепление. С дикими криками, немцы пошли в атаку, дошло до рукопашной. Я бил, бил и бил! Попаду в лицо, нос проваливался в череп, вылетала челюсть, попаду в тело – хруст костей. Когда бой закончился, ко мне подошёл капитан.
- Ну ты, силач, даёшь! Тебе в цирке выступать надо, - сказал он.
- Война кончится, я так и сделаю.
В сорок третьем году на торжественном построении полка, в котором я воевал, ко мне подошёл самый настоящий генерал.
- Ранен был? – спросил он у меня.
- Никак нет.
- Как же в тебя такого большого и не попали?
- Он, товарищ генерал, в капонире для танка укрывается, - пояснил командир дивизии.
Смеялись все, смеялся и я.
Как говорится – сглазил генерал. Весной 1944 года меня ранило, серьёзно ранило. Лечение заняло почти полгода, даже списать меня хотели, но я показал на врачебной комиссии, что здоров, завязав кочергу в узел. Оставили.
Десятого мая 1945 года когда все уже праздновали Победу, я продолжал воевать. Выбив врага из траншеи на окраине Праги, мы приготовились к контратаке. Вдалеке послышалось уханье пушек, это означало, что скоро сюда прилетят немецкие снаряды. Подтащив деревянную воротину, я накрыл ею траншею. Едва я вместе с бойцами успели укрыться, как земля вздрогнула. По воротине что-то било. «Комья земли стучат» - подумал я. Обстрел закончился, мы вылезли наружу. В деревянных досках торчали крупные осколки снарядов.
Яркий свет прожекторов осветил арену цирка. Я поклонился публике. Поиграв пару минут мускулами, подошёл к штанге. Сделав вид, что она очень тяжёлая и мне не под силу, показал администратору знаками, что отказываюсь её поднимать. Он сделал вид, что уговаривает меня. Послышались крики зрителей: «Поднимай! Поднимай!». Ещё раз поклонившись, я поднял над головой штангу одной рукой. Потом было жонглирование гирями, разрывание толстого каната. Публика была в восторге!
Из моряков в лётчики.
Я родился и вырос в городе Припять. В семнадцать лет, имея за плечами восемь классов, поступил в недавно открытое мореходное училище. Училище было сугубо гражданским, нас одели в полувоенную форму без знаков различия. Начальник училища был бывшим командиром военного корабля. Про него надо сказать отдельно. Я не знаю, как он служил на флоте, ведь в его голове было пусто, гулял ветер. Любой его приказ был бредом сумасшедшего. Один пример. Получив обмундирование, мы сильно удивились. В качестве головного убора нам предстояло носить зимние шапки, и это летом. После месяца обучения, у многих учащихся стали выпадать волосы, завелись вши. Сжалились над нами, выдали пилотки, но они были песочного цвета, а морская форма чёрная. Наш начальник выдал: «Покрасить пилотки ваксой!». Покрасили. Головы у всех стали чёрными. При поступлении меня спросили, на кого я хочу учиться, я сказал, что на моториста. Меня с детства притягивали всякие механизмы. Моё образование для этого подходило и меня направили в группу техников. Сказали: «Покажешь, что умеешь, потом посмотрим».
Прошёл год. Двадцать девятого июня 1941 года я должен был убыть домой. Каникулы. Но началась война. Училище готовилось к эвакуации, но не всё. Нас рассортировали. Те, кто учились на матросов и те, кто не был связан с техникой, оставили в Припяти, нас мотористов посадили в поезд и мы поехали на восток. С горем пополам добрались до Куйбышева, расположились в общежитии швейной фабрики. Прошёл слух, что нас направят механиками в истребительный полк, который формировался в этом городе. Нашему удивлению не было границ! Как так?! Но было военное время, приказы не обсуждались, а выполнялись.
В пятнадцати километрах от города, на большом поле, стояли самолёты. Открыв рты, мы рассматривали их, трогали, многие из нас и в небе самолёт не видели, а тут, вот он, рядом. Меня прикрепили к ремонтной мастерской. Чего я там только не делал! Через два месяца мы проводили молодых лётчиков на фронт. А через месяц на аэродром стали привозить повреждённые машины. Предстояло их восстанавливать. Нам с моим наставником Петровичем, достался У-2. Весь его фюзеляж был изрешечён пулями, правое шасси сломано, отказал двигатель. «Досталось кому-то!» - сказал тогда Петрович.
Мы работали почти круглосуточно, на сон – не более четырёх часов. Петрович считался опытным мастером, его всё время дёргали к другим самолётам, так что постигать новую для меня технику приходилось самому.
В конце 1943 года ремонтные мастерские перебросили ближе к фронту, требовалась быстрое восстановление повреждённых самолётов. На новом месте на меня обратил внимание начальник штаба эскадрильи. А получилось это так. На аэродроме было два У-2, они использовались в качестве связных самолётов. Не все приказы командования войскам передавались по радиостанции, часто надо было доставить их пакетом. Так вот, один самолёт был на ходу, второй с большой поломкой, которую никто не смог починить. Я взялся за работу и к утру самолёт был готов к вылету. Похвалив меня, в качестве благодарности, майор Захаров предложил прокатить меня на отремонтированном самолёте, я с радостью согласился. Высота и виражи захватывали дух, я представлял себя птицей, которая парит в безграничном небе. Дальше-больше. Я уговорил его научить меня летать, то есть управлять самолётом, а не сидеть позади лётчика. Не знаю почему, но он согласился. Мы долго тренировались на земле, я изучал премудрости лётчика, сидя за штурвалом самолёта и вот он первый полёт. Взлетев, я сделал круг над аэродромом и сел. Руки тряслись так, будто у меня была лихорадка. «Для первого раза хорошо получилось» - сказал начштаба. До начала весны, я летал ещё пять раз, два раза на другом У-2, который отремонтировал после поломки.
Отдыхая в землянке, я услышал на улице крики. Выбежав наружу увидел заходящий на посадку У-2. Даже мне было понятно, что либо с самолётом что-то не так, либо с лётчиком. Самолёт остановился посреди взлётной полосы, двигатель работал. Все кто был на поле, бросились к машине. С трудом удалось вытащить из кабины двух девушек, экипаж был полностью женский. Если стрелок двигалась, то лётчик был без сознания. Пока приехала санитарная машина, она скончалась. «Мессер на обратной дороге напал, повезло, что у него патроны кончились!» - едва шевеля губами, доложила стрелок.
В начале мая я заканчивал сборку двигателя, оставалось всего немного, когда под навес зашёл посыльный из штаба. «Константинов, приготовиться к вылету!» - сказал он. Я улыбнулся, принимая его слова за шутку. «Мне повторить приказ?». Тут уж было не до смеха. Сборы были быстрыми, помыл руки и готов к полёту. Подойдя к самолёту, я проверил рулевые тяги. В голове всё время крутилось: «Что я должен делать? В штаб идти или здесь дожидаться?». Штаб пришёл сам. Начальник штаба, приложив руку к виску, отдал приказ: «Доставить пакет в …надцатую дивизию. При угрозе падения, пакет уничтожить!». Рядом с ним стояли лётчик-истребитель и стрелок, та самая, которую мы вытаскивали из подбитого «мессером» самолёта. «Ты иди вдоль дороги, высоко не забирайся!» - инструктировал меня истребитель.
Взлетели хорошо, погода была прекрасная. Через час я увидел вылетевшую из-за леса зелёную ракету, это был сигнал мне, следовало лететь туда. Сел, доложил прибывшему на «виллисе» капитану. А вот тут началось! Мне с трудом удалось вырвать из рук стрелка конверт и спички. Коробок был так раздавлен, что рассыпался у меня в руках. Девушка была очень напугана, не могла сказать и слова. Выполнив задачу, я развернул самолёт и взлетел. До своего аэродрома добрались благополучно. После приземления я доложил командиру эскадрильи о поведении стрелка. Её отстранили от полётов, впрочем, и я больше не летал.
Бог войны.
В 1937 году я закончил артиллерийское училище, мне было присвоено звание лейтенант. Получив назначение в полк, который находился в Курской области, я через три дня убыл туда для прохождения дальнейшей службы. Прибыв на место, первым делом устроил смотр своего вооружения, как-никак командир батареи. Бойцы показали мне новенькие МЛ-20, это и гаубица и пушка. Постарались наши конструкторы! С разрешения командования провёл стрельбы. В отличие от меня, расчёты орудий знали, что делать. Пришлось учиться у них. А что? Не зазорно! К концу года было налажено боевое слаживание.
В середине июля 1939 года поступил приказ готовиться к транспортировке вооружения. Куда? Зачем? Никто не знал. Я наблюдал за погрузкой на железнодорожные платформы орудий и тягачей, когда ко мне подошёл мой заместитель.
- Из штаба я. Там сказали в Китай едем, - доложил он.
- Куда прикажут, туда и поедем, - война была для меня ещё чем-то далёким для понимания, хоть я и был военным.
Наши мытарства в дороге трудно описать словами. Была еда, но она быстро пропадала из-за жары, впрок не оставишь, вода нагревалась так, что можно было заваривать чай. Ночью зной не спадал, от него страдали и бойцы и командиры. Наконец приехали, началась разгрузка вооружения и боеприпасов. Вот только тогда мы узнали, что прибыли в Монголию, у которой был конфликт с Японией.
Несколько дней нас кидали то туда, то сюда. Тягачи перегревались, их моторы выходили из строя, не хватало воды для систем охлаждения двигателей. И тут приказ: «Окопаться». Земелька-то там не наша русская! Выручали кирки, обычной лопатой её не возьмёшь. Восемнадцатого августа я доложил командованию, что батарея готова к стрельбе. На следующий день прибыла ещё одна батарея МЛ-20. Она расположилась в двух километрах от нас. Я собирался сходить в гости к её командиру, но помешал налёт японской авиации. Если мы хоть как-то смогли замаскироваться в голой степи, но соседи этого не успели. Основной удар был по ним. Погибло много артиллеристов, в их числе и командир батареи старший лейтенант Краснов. Назначив меня командовать обоими батареями, мне привели лошадь. Низкорослая, почти что пони. В седле я до этого никогда не сидел, пришлось учиться у сведущих в этом деле бойцов. В теории всё было просто, а на практике – я обхватывал шею лошади руками, и она сама везла меня куда надо, ни какими поводьями я не пользовался.
После осмотра приданной мне батареи, я увидел, что стрелять там почти некому. Пришлось делиться. Сняв со своих орудий половину расчётов, направил их туда вместе со своим заместителем. Подносить снаряды может и простой боец. Устав от катания на лошади, я распорядился провести между батареями телефонную связь, так было гораздо удобнее отдавать приказы.
Всё началось двадцатого августа. Рано утром над нашими головами, в сторону японского берега реки Халхин-Гол, пролетели бомбардировщики. Потом нам поступил приказ открыть огонь. Мы уж постарались. Смещая огонь гаубиц, согласно данным корректировщика, били и били по врагу. Сначала стреляли осколочно-фугасными, потом поступил приказ использовать бронебойные снаряды. Я не видел, что творилось на том берегу, но представлял тот урон, который мы нанесли. 152-миллиметра, это вам не ручная граната!
Вечером на батарею приехал незнакомый мне майор. Узнав кто командир, он крепко обнял меня.
- Спасибо тебе, Бог войны! Не ты, мы бы не справились. Лавиной на нас японцы шли! Танки, броневики, машины с пехотой, а вы как вдарили, так отбили у них охоту наступать. Твой снаряд если в танк попадёт, то рвёт его на части, а если рядом – то переворачивает. Вот это сила! Спасибо.
Двадцать третьего августа мы участвовали в уничтожении хорошо укреплённого района на Центральном участке фронта. Наши гаубицы показали хороший результат в плане разрушения долговременных огневых точек противника.
Двадцать четвёртого августа пришлось стрелять прямой наводкой. Окружённые нашими войсками японцы ни за что не хотели сдаваться. Красная армия несла большие потери, пытаясь одолеть фанатично настроенных солдат противника. Нужно было принудить их к сдаче. Закопанные в землю японские танки представляли большую опасность для наших бойцов. Наш калибр опять был на высоте! После трёх дней боёв, японские солдаты стали сдаваться. Видел я такую колонну пленных. У многих головы были обмотаны окровавленными тряпками, из ушей текла кровь.
Четвёртого сентября мы сделали последние залпы, отбивая контратаку японских войск. Дальше была работа танкистов и стрелковых подразделений. Через три дня нас вывели из Монголии.
P.S. Прошу прощения за ошибки. Редактор приболел.