В самолёте плачет ребёнок. Девочка. Годика полтора. Плачет громко, непрерывно и безутешно. Злиться невозможно, только жалеть. И ребёнка, которому плохо в самолёте — замкнутое пространство, странные звуки, ушки закладывает, да и поздно уже — надо бы в кроватку, а тебя везут куда-то. И измочаленную маму, которая уже не знает, что делать. Вот она, впереди меня через ряд. Я сижу так, что вижу и её, и девочку. И слышу, конечно же.
Вдруг к ним поворачивается мужчина, который сидит через проход. Я не вижу его лица, только затылок. Я не слышу, что он говорит. Вижу лишь, что он что-то делает — кажется, строит рожицы и показывает какие-то жесты.
Плач прекратился. Я со своего места вижу широко распахнутые детские глазёнки, глядящие на мужчину. Вижу детские губы, которые вскоре расплываются в счастливой улыбке. А чуть позже — слышу детский заливистый смех.
Девочка больше не плакала. Вплоть до самой посадки она улыбалась. А её уставшая мама даже задремала.
Пассажиры выходят из самолета. Я вытаскиваю из багажной полки свой рюкзак и оказываюсь рядом с мужчиной, девочкой и её мамой.
— Спасибо вам огромное! Вы просто волшебник! — восхищёно говорит отдохнувшая молодая женщина.
— Да скажете тоже. Какой я волшебник? Я так, клоун, — добродушно отвечает мужчина, подмигивая девочке.
По чуть поднявшимся бровям и смущённой улыбке женщины становится понятно, что она не знает, как реагировать на эту фразу. Но мужчина сам прерывает неловкую паузу:
— Я правда клоун. В цирке работаю...
...Иногда мы используем слово «клоун», когда хотим кого-то обругать или обидеть. Я постараюсь больше так не делать.