1.
В ранний час, когда солнце ещё не выплыло на затянутое пепельной мутью небо, когда сумерки, точно газовое покрывало, ещё лежали на руинах у края долины, на вершине высокого кургана появились две фигуры. Как изображения с другой картины, случайно попавшие на это полотно, они блестели расплавленным золотом и распространяли вокруг себя темноту чёрного агата. Они были похожи, и, вместе с тем, очень разные: оба высокие и прекрасные, но красотой нереальной и пугающей, как красота морской медузы или открытого космоса.
У одного волосы были цвета серебра, заплетённые в длинную косу, из которой выбивались непослушные пряди; в чёрных глазах были почти не видны чёрные зрачки, лишь по блеску можно было уловить движение. И этот странный взгляд был обращён не к земле и не к небу, он смотрел на развалины под холмом. Его спутник был во всем подобен ему, но совершенно другой: скульптурно прекрасное лицо обрамляли рыже-золотые локоны, опускавшиеся ниже плеч; в угольно-чёрных глазах, словно луна в ночном озере, светились светло-серые зрачки. Чуть приподнятые уголки губ выдавали улыбку. Он тоже смотрел на руины, но взгляд его выражал куда меньше интереса, чем у его товарища.
Лёгкий порыв ветра расшевелил траву под их ногами, и обе фигуры начали неторопливо спускаться с кургана вниз. Когда они преодолели половину пути, золотоволосый вдруг заговорил, перебив шелестящую рассветную тишину. Если бы кто-то сейчас мог их услышать, он был бы поражён мягкой глубиной его голоса, но наблюдателей не было.
– Скажи, Аргирос, что это за руины впереди?
– Ещё двести лет назад эти руины были городом, он носил имя Небесный цветок.
– Странное имя для города.
– Если бы тебе довелось увидеть его в дни расцвета, мой милый Асмодей, ты бы не говорил так, – ответил Аргирос.
– В самом деле? Стало быть, ты видел?
– Я видел, – согласился Аргирос.
Его спутник нахмурился и снова устремил свой взор на развалины. Пожалуй, он мог бы представить себе красоту и величие мёртвого города: разрушенные башни и шпили, фронтоны, полуобвалившиеся арки мостов –– всё это могло быть прекрасным и величественным, и даже теперь, точно в неверной ряби воды, в руинах виделось отражение прекрасного города. Тем более удивительно, что ничего подобного прежде не было на земле.
– Как же это я пропустил его существование? – задумчиво произнёс Асмодей.
– Ты ведь не любишь землю, – заметил его товарищ, – и почти не поднимаешься сюда. Город просуществовал почти триста лет, прежде чем его разрушили варвары, ты же последний раз был здесь лет девятьсот назад.
– Печально, – вздохнул Асмодей. – Я бы хотел увидеть этот город, раз уж ты отзываешься о нём с таким восхищением. Выходит, люди научились творить?
– Они всегда умели, – возразил Аргирос и, оглянувшись, посмотрел на горизонт, где небо уже светлело, окрашивая багрянцем низкие тучи. – Они демиурги, это их наследие и их суть. На заре времён они творили реже, потому что были слишком заняты выживанием. Но вспомни ту картину на стене пещеры, на которую мы когда-то наткнулись: разве не был бык, начертанный на скале рукой человека, во всём подобен живому? Разве не видел ты силы, движения?..
Асмодей сощурил насмешливые глаза.
– Да ты, никак, искусством увлёкся, друг мой? – спросил он.
Аргирос пожал плечами и не ответил. Некоторое время они шли молча, и трава шуршала у них под ногами. Потом они спустились к подножию кургана и вошли в город.
Несмотря на прошедшие века, главные ворота Florem caelestis сохранились. Высокая арка была сложена из каменных блоков, удерживавшихся за счёт тяжести каждого следующего уложенного сверху камня. Когда-то их покрывала голубая эмаль, от которой и теперь ещё остались следы, и мозаика с изображением странных животных, сохранившаяся почти полностью. Зверей этих не было на земле: быть может, уже умерли последние из их рода, а, может, они и не жили никогда, рождённые лишь в человеческом воображении. Сразу за аркой начиналась мощёная улица, по бокам которой громоздились руины, увитые плющом и высокой травой. От небольших домиков простых горожан почти ничего не осталось, кроме груд камней: крыши рухнули и обрушили за собой стены, и с каждым годом их всё сильнее разрушали ветер и дождь. Но дома в центре города сохранились лучше: высокие, с толстыми стенами, похожие на целые крепости с узкими окошками-бойницами. Фасады домов когда-то были выкрашены синей и красной красками, украшены лепниной... всё это облетело, как прошлогодняя листва.
– Какой народ построил этот город? – спросил Асмодей.
Они проходили через площадь, посреди которой стоял разрушенный колодец. На ободке колодца сидела каменная дева со змеиным хвостом, без головы и без половины правой руки, которой она тянулась к уже давным-давно пересохшей воде.
– Они называли себя сильванами.
– Звучит забавно.
– Почему же? Их предки пришли из лесов, вполне логично, что они называли себя так.
Асмодей скосил на приятеля хитрый взгляд.
– Мне кажется, или ты начал защищать людей?
– Я не защищаю, – Аргирос отвёл взгляд от статуи и прямо посмотрел на златоволосого, – я уважаю логику и сложность, не более.
– Хорошо, не будем об этом, – Асмодей примиряющее поднял руки. – Лучше скажи: ты уверен, что Деймон явится?
– Ни в чём никогда нельзя быть уверенным, но Деймон сам просил о встрече, и сам же назвал место и время. Зная его, можно, по крайней мере не сомневаться, что это не шутка. Да и не шутят подобными вещами.
– Тем более с нами, – заключил Асмодей.
Аргирос усмехнулся, но смолчал.
Между тем они миновали бедные кварталы восточной части города, и улица начала подниматься вверх. Здесь дома сохранились лучше. Шагая по занесённой землёй мостовой, Аргирос видел, как в темноте входов домов мелькали светлые пятна солнечного света, попадавшие внутрь сквозь провалы в крышах. Вдруг Асмодей, который шёл чуть впереди, остановился и, кивком головы указав на развалины какого-то дама, произнёс:
– Ты не говорил, что здесь ещё живут люди.
Аргирос посмотрел туда, куда указывал его приятель, и натолкнулся на взгляд пронзительный, как взгляд младенца, который смотрит на мир, охватывая его весь целиком, без границ и разделений. В тени колонны стояла девушка, почти ребёнок, тоненькая, в длинной рубашке и босая, с тяжёлыми медными браслетами на руках и ногах. Она стояла, прижавшись к белому камню, и во все глаза смотрела на незнакомцев.
Асмодей улыбнулся и шагнул к ней.
– Девочка, идём со мной, – мелодично и нежно произнёс он, протянув руку.
Но девушка испуганно обернулась назад, в темноту, и затравлено посмотрела на протянутую ладонь.
– Оставь, – поморщился Аргирос.
– Тебе-то что? – резко бросил Асмодей.
– У нас нет на это времени. Солнце скоро взойдёт.
Асмодей взглянул на девочку, съёжившуюся ещё больше под этим взглядом.
– Агнец божий, – сказал он, улыбнувшись. – Я найду тебя позже, малышка.
Он шагнул следом за Аргиросом.
Когда они отошли достаточно далеко, девушка с опаской выступила из тени. Она смотрела вслед уходившим вглубь города, и её губы дрожали, а руки теребили тяжёлые браслеты.
– Ангелы… – тихо шептала она. – Ангелы…
2. Небесный цветок
Архитектор, спроектировавший город, был великим мастером, второго такого не было и не будет на земле ещё несколько тысяч лет. Город и в самом деле был подобен цветку: он раскрывался лилией, и улицы ровными линиями расходились из центра, пересекаемые линиями колец. Кольца эти точно круги на воде расходились от сердца города, разделяя его на кварталы. А в самом центре стоял дворец. Он был величием и красотой вечного города. Его украшали колонны из мрамора, казавшиеся невесомыми, и статуи, которые, казалось, готовы были в любое мгновение пошевелиться и сойти со своих пьедесталов. Он был цвета лазури и жемчуга. Он устремлялся к небу шпилями…
Он был разрушен. Дворец растащили по камню, и там, где раньше были прекрасные залы, галереи, навесные балконы, бассейны, теперь росли деревья, и ползучие травы оплетали отколотые руки скульптур.
Аргирос помнил город живым и помнил дворец, каким он был в дни своего величия. «Сердце лилии» –– так его называли. Аргирос признавался, что падение города было не менее величественным и прекрасным, чем его существование, но повторить его, увы, было невозможно.
Асмодей в некоторой степени тоже сожалел, хотя испытывал гораздо меньше интереса к предметам, чем Аргирос. Но город ему нравился. Он мог вообразить его таки, каким он был прежде, но, если говорить правду, разрушенным, «Небесный цветок» нравился ему не меньше. Деймон не случайно назначил встречу в великом городе, хотя бы потому, что из всех мест на земле это было одним из самых приметных. И, что было не менее важно, этот город ещё при жизни стал гораздо менее «небесным», чем собственное название.
Деймон ждал их на вершине колонны, чудом устоявшей посреди этого хаоса камней. Он сидел чуть ссутулившись, беспечно покачивая в воздухе ногой. Он смотрел на восток, и лёгкий ветер трепал его длинные волосы, развевавшиеся за спиной огненным плащом.
– Пришли? – воскликнул он, когда Асмодей и Аргирос показались из-за арки.
– Ты звал, – пожал плечами Асмодей.
Деймон оттолкнулся от камня и спрыгнул на землю.
– И я рад, что вы откликнулись на мою просьбу, – Он доверительно прикоснулся к их плечам.
– К чему такая срочность? – отстранившись, поинтересовался Аргирос. – И к чему такая скрытность?
Деймон помрачнел.
– Денница собирает верных, – сказал он, – готовится новое восстание.
– Теперь? Так скоро? – изумлённо воскликнул Асмодей. – Мы ещё не оправились от первого поражения, да и не оправимся...
– И князь знает это лучше, чем кто-либо другой! – горячо воскликнул Деймон. – Или вы забыли?
– А не могло ли случиться так, что ясный князь решился на восстание, страдая от этой «памяти»? – вкрадчиво уточнил Аргирос.
– Ты сомневаешься в величайшем из нас? – В голосе Деймона промелькнула угроза.
– Он был свергнут, – пожал плечами Аргирос. – И в грядущей битве, мыслю, принять участи не сможет. Но ты прав, князь не затеял бы мятеж на пустом месте: в прошлый раз, помнится, его козырем было тщеславие. На что он рассчитывает теперь?
Деймон едва заметно нахмурился, Аргирос ясно дал понять, какого мнения придерживается, но он был слишком силён и потому –– необходим. Деймон жестом пригласил их следовать за собой. Три фигуры двинулись мимо развалин, вглубь дворцовых руин.
– Помните ли вы, почему род людей оказался на земле? – заговорил Деймон.
Они следовали по нефу, заросшему диким виноградом. Длинные тонкие стебли оплетали мраморные колонны и стелились по земле. В рассеивающихся сумерках виноградные ягоды казались чёрными как сливы. Асмодей рассеяно срывал их и метко сбивал огромных ночных бабочек, прятавшихся от приближающегося утра в тени крыши над их головами.
– Помнится, случилось это стараниями Василиса, – заметил он. – Их сослали за ослушание.
– Это не совсем верно, – возразил Деймон. – Ссылка не было наказанием, как считает большинство из нас.
– В самом деле? – удивился Аргирос.
– Мы судим людей по своим меркам, – кивнул Деймон, – потому что нас прогнали именно за ослушание. Что же до людей… Помните, что они стали делать, отведав Плод?
– Устыдились, – расхохотался Асмодей.
– Именно! – подхватил Деймон. – Стыд –– результат действия личных законов человека, совести, если хотите. Съев Плод, люди взрастили эти законы внутри себя, они научились судить, они научились разграничивать мир. Прежде их разумы были чисты, они не знали ни Добра, ни Зла. И они осудили себя сами. Василис в определённом смысле не обманул их, но они не поняли, что получили, они заметили лишь стыд.
– К чему ты клонишь? – поторопил Асмодей. – Какой нам прок от Плода? Или ты полагаешь наделить нас совестью? Право же, это будет забавно!
– Не так забавно, как тебе кажется, – негромко возразил Деймон. – Что делали люди до сошествия на землю? – уже вслух спросил он.
– Ничего, – фыркнул Асмодей, щелчком отправив виноградину в очередное несчастное крылатое.
– Зато на земле они начали творить, – кивнул Деймон. – Плод сделал их творцами.
– Стало быть, если мы съедим Плод, то научимся творить? – уточнил Асмодей.
Они остановились.
– Это интересная теория, – произнес Аргирос, – но где уверенность, что всё и вправду так радужно, как ты говоришь?
– Василис был стражем Дерева. Он знает, – Деймон насмешливо сощурился. – Ещё вопросы?
– А я согласен! – неожиданно воскликнул Асмодей. – Уж очень не хочется проторчать вечность в Небытие. К тому же думаю, из меня получился бы неплохой творец.
Деймон кивнул, будто и не ждал другого ответа, и выразительно посмотрела на Аргироса.
– Хорошо, – кивнул тот. – Думаю, просто ожидать Конца не так интересно.
– Тогда попрощаемся, – Деймон хлопнул в ладоши. – Сегодня Василис добудет Плод –– будьте готовы выступить, уверен, просто так скрыться нам не дадут. – Он взмахнул рукой и очень скоро исчез среди развалин.
– Солнце встаёт, – заметил Аргирос, взглянув в светлеющее небо.
– Оно всегда встаёт, – отмахнулся Асмодей, – не будь занудой.
Аргирос не ответил. Он посмотрел на каменный бордюр, на котором, распластав смятые крылья, сидела бабочка. Аргирос протянул руку из тени на свет. Белая кожа засветилась на солнце, но через мгновение краски смешались, по изящной руке пробежала рябь, и пальцы вытянулись и загнулись когтями, кожа потемнела, под ней вздулись чёрные вены…
Аргирос резко сжал в кулаке бабочку и отдёрнул руку.
– Ладно, идём, – кивнул Асмодей, посмотрев на своего спутника странным взглядом.
Опустившись на колени, он вывел на земле ровный треугольник, постучал по нему пальцем, и земля обвалилась, открыв тёмный провал. Асмодей соскользнул в лаз первым, через миг земля сомкнулась за ними.
3. Иапет
В этом коридоре всегда было темно. Точно в могиле. Чтобы попасть в него, свету нужно было преодолеть от входа несколько поворотов с одного конца, а с другой стороны –– с террасы вниз по лестнице и опять же за поворот. Окон в нём не было, потому что коридор проходил внутри дома.
Иапет никогда не любила находиться здесь, ей казалось, что стены, пол и потолок сжимаются, и, когда она повернёт за угол, там не будет света –– лишь глухая стена.
Теперь она шла в темноте, и коридор разносил эхо её шагов и позвякивание браслетов. Босыми ступнями она чувствовала холод, исходивший от камня, и ей ещё сильнее чудилось, что она бредёт под землёй, и этой темноте не будет конца.
Ей послышались шаги, и, не помня себя, она прижалась к стене. Браслеты глухо звякнули, и в утвердившейся тишине она услышала звук капель, падавших с потолка.
– Иапет!
Она встрепенулась и побежала на голос, с трудом сдерживая радость от того, что в этом мраке появился другой человек.
– Здравствуй, Александрос! – выдохнула она, вцепившись в протянутую руку как утопающий.
– Здравствуй, – откликнулся юноша, улыбнувшись в темноте; Иапет не увидела, а услышала это.
Как всегда, когда тьма уже осталась позади, Иапет устыдилась своей слабости. Свет был повсюду, а тьма –– лишь в этом коридоре. Конечно же, было глупо бояться. Ещё большей глупостью было бы кому-то рассказать.
Иапет поднялась следом за кузеном на террасу, открытую свету. Здесь пахло цветами и ветром, и ещё гниением, потому что даже здесь, на открытом пространстве, ветер не мог унести этот запах. С некоторого времени Иапет начало казаться, что этим запахом пропитались даже каменные стены, и он уже не уйдёт отсюда никогда. Но самое сильное отвращение она испытывала к тому, кто был источником этого запаха. Он лежал на каменной плите, застеленной звериными шкурами. Женщины каждый день приносили целые охапки цветов и расставляли их в комнате, в пустых диких тыквах, очищенных, высушенных на солнце и заполненных водой. Каждый вечер врачеватель разводил в очаге огонь и раскалял большой нож. Каждый вечер с террасы неслись такие крики, что их было слышно далеко снаружи, и Иапет убегала, как могла дальше и зажимала уши руками. Её мать и жена этого человека не смела убегать. По ночам она ворочалась рядом с Иапет на шкурах и будила младших дочерей, вскрикивая во сне.
Теперь она стояла справа у изголовья постели, а слева стоял Атлас, который был после отца Вторым, а с его смертью должен был стать Первым. Здесь была вся семья, и даже кое-кто из людей отца. Они стояли, обнажив короткие мечи, дабы отгонять тех, кто мог прийти за Первым, и Иапет поняла, почему ей велели явиться так быстро. И она снова испытала отвращение из-за запаха и ещё потому, что тот, кто теперь лежал на постели, раньше ходил и бегал, и умел попасть из пращи в любую цель. И это было так неправильно, то, что он лежал здесь и не мог двинуться, и его рука, лежавшая поверх одеяла, была покрыта ранами, которые не заживали и были точно прогрызены червями, гноящиеся, прижжённые огнём.
Иапет обошла постель и, встав рядом с матерью, вопросительно взглянула в её лицо.
– Уже умирает, – прошептала мать.
Иапет опустила голову. Вот и всё. И можно больше не думать об этом, и остаётся только стоять и слизывать сбегающие по щекам солёные капли. Завтра будет другим. Но Первый будет всё равно. И Второй тоже будет, просто они будут не те. Просто…
– Будем молиться, – прошептал Атлас.
Мать тонко всхлипнула, а у Первого побагровело лицо. Он вперился диким, страшным взглядом в Атласа, изогнулся, пытаясь заставить двигаться расслабленное тело.
– Изыди! Прочь!
Атлас отшатнулся и попятился, поражённый вспыхнувшими перед ним ненавистью и страхом. Несколько секунд он стоял, не шевелясь, потом, развернувшись, быстрым шагом покинул комнату: он не мог спорить с человеком, который на смертном одре спорил со своей участью, и не мог её принять. Ещё какое-то время Первый истово смотрел вслед ушедшему Второму, затем силы оставили его, и он тяжело опрокинулся. Взгляд его блуждал по комнате, пока не натолкнулся на белое личико дочери. Иапет часто заморгала и стёрла со щеки влажные дорожки.
– Отец…
Первый устало махнул рукой, отсылая всех прочь. Люди потянулись к выходу, они уходили не оборачиваясь и не говоря ни слова, потому что воля Первого –– закон.
Иапет вышла на улицу последней и зажмурилась от хлынувшей в глаза белизны. Дневное светило озарило руины, и казалось, что они сияют, будто снег с вершины горы.
4. Отступники
В сумерках на площади запалили факелы, посередине очистили место, убрав в сторону камни и сор. Девушки развесили гирлянды из цветов, тут и там сложили на земле охапки свежесрезанной травы, постелили мягкие козьи шкуры для стариков. Постепенно площадь заполнилась людьми. В полутьме казалось, что за колонными скользят тени. Когда они приближались к огню, их кожа становилась бронзовой, а глаза –– чёрными с искрами, как угольки. Люди были молчаливы, они не смотрели друг на друга. Потом на дальнем конце площади нерешительно, будто сомневаясь, подала голос дудочка. Нежный, ломающийся от сомнения голосок звучал над огнями и сумерками, постепенно смелея, выравниваясь. Затем его подхватили ритмичные удары барабанов, к ним присоединился бубен. Музыка разбегалась волнами, охватывая воздух и землю. В освещённый круг выпорхнули девушки, их гибкие как тростинки тела засияли в свете огня.
Иапет сидела в тени, не отваживаясь выйти в круг, и, против воли, то и дело смотрела в сторону террасы. Сейчас он там, и слышит всё, и видит тени в круге света. Он и здесь, и уже далеко. И этот праздник в его честь и в его славу.
Иапет повернулась снова и увидела две фигуры, которые не торопясь шли к площади. Она замерла, как окаменев –– страх приковал её к месту. Фигуры приблизились, но она узнала их ещё до того, как свет достиг их. Они подошли, более никем не замеченные, сели на землю за пределами света, в нескольких шагах от неё.
Иапет попятилась.
– Спой нам, серебряный голос!
Иапет вздрогнула и оглянулась: люди смотрели на неё, кто-то ободряюще улыбался. Как они могли просить её об этом? Теперь, в такое время? Горло перехватило.
Она бросила взгляд туда, где (она знала) в темноте отец и мать молчали на душной, пропахшей лилиями и жжёной плотью террасе. И вдруг услышала тихий голос.
– Спой для меня.
Она посмотрела на говорившего, цепенея под взглядом страшных агатовых глаз. Он просил так, как просят о последней милости и вместе с тем так, как повелевают тому, кто обречён подчиниться.
Девушка повела рукой, пытаясь прогнать наваждение. Со всех сторон ей выкрикивали слова ободрения –– она их не слышала. Она вышла на середину площади к жарко пылавшему костру. Музыка стихла. Она вздохнула, закрыла глаза и запела. Голос её вырос и дотянулся до ночного неба, да самого Млечного пути, голос её заполнил пространство, он звучал, проходя сквозь тени колонн, туманным облаком касаясь стен развалин, возносясь и опускаясь. Звуча. Она пела, и слёзы не сбегали по её мраморно-белым скулам. Она пела, и глаза её были закрыты.
– Ты знаешь, что твоя страсть к «прекрасному» ненормальна? – со скучающим видом спросил Асмодей. Прищурившись, он разглядывал стоявших в стороне танцовщиц. – Ты слишком увлечён.
– А ты –– нет? – хмыкнул Аргирос, кивнув на девушек.
– Это нормально…
– Ты не мужчины, ты не человек, это не нормально, – перебил его Аргирос. – Я ценю сложность и красоту. Я не могу петь так, как она.
– Велика потеря, – фыркнул Асмодей.
– Сиятельные повелители мои! Приручающий-Подчиняющий-Убивающий послал меня, ничтожнейшего, просить вас прийти к Сердцу Лилии.
Асмодей с пренебрежением взглянул на распростёршееся у их ног существо, отвратительное, как соединённые вместе паук и жаба.
– Поди прочь, – велел Асмодей.
Существо подобострастно поклонилось и безропотно исчезло.
– Думаешь, произошло что-то?
– Определённо, – иронично улыбнулся Асмодей, – иначе он бы нас не искал.
– Это ясно, – досадливо отмахнулся Аргирос, – я имею ввиду, что-то нежелательное.
– На положительные известия я уже давным-давно не рассчитываю, – проворчал Асмодей.
Песня стихла, последние слова слетели в воздух и растаяли. Иапет открыла глаза под крики и приветствия людей, и увидела, как две фигуры, так никем и не замеченные, быстро скрылись среди руин.
Деймон встретил их на дороге к развалинам дворца. Он вышел так неожиданно, что Асмодей и Аргирос едва не отшатнулись.
– Все провалилось, – без предисловий сообщил Деймон.
– Что, прямо вниз? Пожалуй, теперь нам придётся потесниться… – раздражённо пошутил Асмодей, злясь на свою невнимательность.
Деймон прожёг его взглядом.
– Василис не смог прикоснуться к Плоду, – отрывисто проговорил он. – И никто из нас не сможет: чтобы сделать это, нужно быть подобным первым людям.
Асмодей перестал усмехаться и с проклятьями пнул подвернувшийся камень.
– Даже если мы найдём такого человека, он никогда не согласится! Да и где мы найдём его?!
– Всё имеет свою цену, – возразил Аргирос, задумчиво глядя в сторону. – И даже первые люди согласились. Праведник может оступиться так, что эхо от его падения прокатится по всему миру…
Деймон проследил за его взглядом.
– Люди устроили сегодня праздник в честь умирающего вождя, – продолжил Аргирос. – Между прочим, они его очень любят, во всяком случае несколько человек точно. И угадайте, кто сейчас прячется за во-он той колонной.
Асмодей, наконец, тоже заметил девушку и расплылся в улыбке. Оттолкнувшись, он взмыл в воздух и через миг вернулся с добычей. Руки девушки были прижаты к бокам, так что она не могла пошевелиться и только испуганно крутила головой как неоперившийся птенец.
– Дочь их вождя, – объяснил Аргирос и повернулся к девочке. – Не бойся, – произнёс он безо всякого выражения. – Душа, чистая как асбест, – Аргирос выразительно посмотрел на Деймона. – Она видела нас, когда другие не могли. И она именно видит.
Деймон смерил девушку задумчивым взглядом.
– Она согласится? – с сомнением спросил он.
Вместо ответа Аргирос спросил.
– Ответь, ты хочешь помочь отцу?
Девушка изумлённо и испуганно кивнула, потом спросила.
– Что я должна делать?
Деймон улыбнулся.
– Нам нужна твоя человечность.
5. Второй
Над «небесным цветком» не было солнца, чёрные тучи закрывали небо от края до края, поглотив без остатка свет. На площади мрачным пятном выделялся отгоревший погребальный костёр. Вкруг площади стояли люди, молча, опустив головы, и лишь одна женщина бесновалась между двух державших её за руки девушек.
– Моя вина! Почему он умер так внезапно?
– Смерть всегда внезапна, – прошептал кто-то за её спиной.
Атлас выступил вперёд, поднял голову, обвёл соплеменников долгим взглядом.
– Да здравствует первый! – крикнул он.
– Да славится первый! – прогремело в ответ.
– Нет! – громко и отчетливо выкрикнул Алесандрос. – Ты не достоин быть первым. Докажи, что я не прав.
– Ты не можешь…– прошептал Атлас.
– Первым может быть только один.
Алас посмотрел на юношу спокойным и несколько усталым взглядом. И медленно вытащил из ножен меч.
6. Небесный цветок
Дождевые капли падали с неба, сливались в резкие росчерки, тяжеловесно разбиваясь о потемневший от влаги камень. Над «Небесным цветком» разворачивала грузное, тучное тело гроза. По громадному, дышащему живым нутром облаку пробегали сиреневые всполохи, разветвляясь наподобие трещин. Но край неба на восточной стороне алел огненным цветом.
– У нас не остаётся времени, – хмурясь, произнёс Деймон, из под прищуренных век разглядывая далёкие багровые всполохи. Асмодей презрительно поджал губы.
– Вы оба слишком часто смотрите на небо.
– Не глупи, – Деймон рывком поднялся на ноги. – Они идут, а мы не готовы.
Аргирос тоже посмотрел на восток. Скрестив руки на груди, он стоял, прислонившись спиной к стене дома. Волосы мокрыми прядями облепили его лицо. Став цвета камня, они сделали его похожим на призрака, исказив прекрасные черты. Приближающаяся гроза играла странные шутки с миром, меняя его весь, как выворачивая на изнанку.
– Это предупреждение, – Аргирос кивнул на красные полосы в неба.
– Они ждут, чтобы мы отступили? – взъярившись, выкрикнул Деймон. Голос его сделался страшным, человек, услышав этот голос, уже никогда не смог бы засыпать по ночам.
– Мы их задержим, – Деймон кивнул Асмодею. – Как когда-то… Этому миру не повредит вспомнить нас. Аргирос, ты останешься ждать Василиса.
Деймон и Асмодей быстро скрылись за стеной дождя, и Аргирос остался один, если не считать мелких тварей, которые всегда рыщут в сумерках, особенно привлекаемые грозой.
А дождь шёл через город, покрывая тенью его старые каменные кости, и ослепительные, внезапные вспышки света уродовали и меняли мир. Город словно оживал в этих вспышках, но неестественной, противной реальности жизнью. Он и сам был, казалось, не рад этим мгновениям, и зло и белёсо скалился в ответ каменными осколками. Очередная вспышка света породила раскат в небе, пробежав по воздуху, в землю ударила молния, и в опалённом круге остались стоять тоненькая белая фигурка и некто окутанный синим и изумрудным цветом. Василис был прекрасен, как ему и подобало быть, но даже эта красота не могла скрыть ореол мерзости, так что глядя на него, хотелось вымыть глаза.
– Принесли? – крикнул Аргирос, срываясь с места.
– Всё получилось! – закричал Василис. – Небо и Земля –– наши!
Девочка прижимала к груди что-то, похожее на… ни на что в мире. Аргирос рассмеялся легко и радостно, и, улыбаясь, протянул руку. «Небо и Земля –– мои!».
– Отдай, – почти дружелюбно попросил он.
Но девушка вдруг сжала руки так, что пальцы побелели, и едва заметно покачала головой. От неожиданности Аргирос растерялся, но через миг он овладел собой. Лицо его уподобилось маске.
– Я сказал –– отдай мне!
– Нет, – прошептала Иапет, отступая. – Ты обманул меня!
Иапет прижала к себе Плод. Нельзя было верить, она должна была понять это сразу, но она так надеялась… Отцу не помочь, это не яблоко жизни из старой легенды: зачем Там быть яблоку, которое продлевает жизнь Здесь? Тело лишь оболочка, а вечная жизнь у них есть и так. Она не спасёт отца, и она должна была сразу понять это.
В руку ей впились холодные пальцы, и Иапет почудилось, что это не пальцы, а когти.
– Отдай, – прорычал Василис.
Иапет отчаянно дёрнулась, оставив в белых пальцах лоскутки материи и кожи, и упала в грязь.
Аргирос тряхнул мокрой головой, запрокинув голову, подставив лицо дождю, и вытянул в сторону правую руку. Воздух пополам с водой вокруг ладони свернулся в тугой комок, засверкал как стрекозиные крылья на солнце, и из запястья медленно, почти лениво вылез узкий клинок. На гудящем лезвии змеились кроваво-красные узоры, и капли воды обтекали его, не касаясь.
– Отдай, – без тени угрозы велел Аргирос, приближаясь.
Девочка помотала головой.
Клинок поднялся в воздух, заставив дождевые капли разлететься в стороны… И воздух перед Аргиросом засиял. Василис закричал тонко и пронзительно, закрывая лицо руками, а сияние приобрело форму и движение.
– Ты не тронешь этого ребёнка, – сказал голос.
Василис взвизгнул и исчез в треугольном провале. Аргирос только склонил голову набок, разглядывая того, кто стоял перед ним.
– Актеон, – произнёс он сквозь сжатые зубы. Клинок на его руке мелко вибрировал. – И ты меня остановишь?
– Не делай этого.
Падший расхохотался. Лезвие с гудением рассекло дождь и выбило искры на белом клинке. Актеон отбил и ударил сам, разрезав воздух, Аргирос ускользнул и в долю секунды оказался далеко. Через миг Актеон его догнал. В стороны разлетелись искры.
Иапет отбежала к стене дома. Она так и не выпустила из рук Плод, и всё ещё сжимала его побелевшими от напряжения пальцами. Воздух звенел и дрожал, и там, где оказывались смазанные тени, дождь шаром огибал землю, отсекаемый взмахами лезвий.
Аргирос нападал яростно, он скалил белые зубы, глаза его дико горели. В какой-то момент он, кажется, вовсе забыл и об Иапет и о Плоде, и продолжал бой ради самого боя. Актеон легко отбивался, больше защищаясь, чем нападая. Он оставался спокоен, и в развернувшейся над городом грозе он мог бы стать дождём, в противоположность Аргиросу, похожему на молнию.
Неясно, сколько бы мог продолжаться поединок, но дождь вдруг перестал, и высоко в небе погнал облака ветер. Небо начало быстро очищаться, и на самом его крае расцвело золотом солнце.
Аргирос отбил очередной удар, ощерился на небо и зарычал.
– Ну уж нет! – рявкнул он, и, отмахнувшись от Актеона, бросился к Иапет. В тот миг, когда он оказался рядом с ней, страшной силы удар бросил его вперёд, развернув и пригвоздив к стене. Иапет отшатнулась.
Аргирос полусидел возле стены. Правая рука, уже без клинка, сжимала лезвие, пронзившее сердце. Актеон стоял над ним. Аргирос поднял на него глаза и усмехнулся уголком губ.
– Почему не сразу? Надеялся, я одумаюсь?
Актеон не ответил и отступил в сторону. Клинок исчез в руке.
Улица преобразилась. Солнце, запоздавшее с восходом, спешило осветить город и гнало темноту прочь. Тень здания, накрывавшая их, медленно ползла вверх.
– Они только что убили своего законного вождя. Один хотел получить власть другого, – Аргирос кивнул в сторону площади, над которой поднималась тонкая струйка дыма. – Чем же они лучше нас? – спросил он. – Чего ради их защищать?
Актеон взглянул на Иапет. Дрожащей рукой девушка протягивала ему Плод. Он принял его, благодарно кивнув.
– Благодарю.
Аргирос усмехнулся и вытянул руку. Попав из тени в полосу света, рука пошла рябью, кожа потемнела…
Иапет прижала ладони ко рту.
На губах падшего мелькнула горькая улыбка.
– Мне нравится этот мир, а из-за тебя я не смогу вернуться, – сказал он. – Там, знаешь ли, не так красочно.
– Ты бы убил эту девочку.
– Да, убил бы, – Аргирос перевёл взгляд на Иапет и с отвращением отдёрнул руку в тень.
– Спой мне.
Попросил он так, как просят о последней милости…
Она посмотрела со страхом и сделала шаг назад.
– Знаешь, чем они лучше? – негромко спросил Актеон.
Аргирос не ответил.
– Тем, что она споёт.
– Я бы не стал, – произнёс Аргирос, глядя в небо на рвущиеся клочья облаков. Он медленно таял, и краски вокруг него бледнели.
Иапет закрыла глаза и вздохнула:
Ты, увидев это солнце,
Ослеплённый этим светом,
Даже если улыбнёшься,
То забудешь вмиг об этом.
Не для нас, во тьме рождённых,
Эти радужные блики:
Солнцем ясным озарённых,
Будят нас поутру крики.
Не для нас златые степи,
Мы вдыхаем холод лунный,
Серебром звенящим цепи
Нам заменят голос струнный.
Почему ты так смеёшься,
Так загадочно и странно?
Вот сейчас ты отвернёшься
И взмахнёшь рукою плавно…
И, решившись вдруг, внезапно,
Ты шагнёшь в полоску света,
Вспыхнут десятикаратно
Перья в зареве рассвета!
И безумием испуга
Сдавит голос тишиною ––
Позади осталась вьюга,
Освещённая луною.
Впереди тебя закаты,
Впереди тебя рассветы,
И сверкают как агаты
Очи жарче сердца лета.