Глава №5
Просыпаться в хорошем настроении под сияние солнца — было большой редкостью для Еленского. Сегодня он предвкушал. Канатная дорога, состояние парка и, наконец, незнакомка, для которой он всё же придумал западню, способную удовлетворить его сполна. Всё это обещало ему триумф. А завтра в послеобеденный час телепорт должен вернуть его в столицу, где ожидал очередной аукцион.
Уровень термометра заметно опустился. Морозило. Весна сделала шаг назад. Владимир надел перчатки и поднял ворот пальто, собираясь выйти навстречу кусающемуся ветру, но, когда он взялся за ручку двери, она не поддалась. Он подошёл к окну и увидел, что вокруг толпятся люди, но угол не позволял увидеть крыльцо шале.
— Владимир Александрович, вас уже пытаются раскопать! Не беспокойтесь!
В окно с заднего двора к нему постучался маленький кулачок. Еленский оказался там и посмотрел на мальчишек.
— Дядя Еленский, вылезайте!
— Там гиблый случай, вас какой-то дедуся засыпал всю ночь! — тараторили мальчишки, перебивая друг друга.
— Дедуся? — протянул сквозь зубы Владимир. — Вот оно что… Придержи-ка стул.
— Наша мама говорит, что он мошенник.
— Мошенник и самоуверенный тип, совсем как вы!
— Мама не говорила, что дядя Еленский мошенник!
— Мама слишком спешила на канатную дорогу, чтобы договорить, но она так и сказала “он такой же как этот”! — не унимались дети.
— Нет.
— Стул, — напомнил Владимир.
Ваня старательно сжал табуретку, фиксируя её в сугробе. Егор протянул ладошку, словно его помощь сыграла бы большую роль.
Обычно Еленский в окна залазил, а выходил уже примирившийся, обласканный и удовлетворённый через дверь. Здесь же всё было наоборот: и не к даме, и из окна, и недовольный. Ревнивый Герман, не способный выдержать конкуренцию, прибегнул к методам, которые знал лучше всего — к мошенническим. Низменным. Жалким. Завалить его дверь таким примитивным способом — это надо же додуматься!
Он поставил колено на подоконник, перебросил вторую ногу и, развернувшись, встал на неустойчивую табуретку. От его веса она просела под наклоном в снег и навернулась. Еленский провалился в снег следом, в последний момент зацепился пальцами за подоконник и шикнул.
Мальчишки придержали его за колени.
— Я сам, молодые люди…— и дождавшись, когда они отойдут, спрыгнул. Мальчишки подозрительно улыбались.
— Мы посторожим!
— Если своруете или сломаете хоть что-то, я гарантирую, что женюсь на вашей матери и превращу ваши детские годы в самые неприятные. Будете ходить в школу дважды в день и есть исключительно овсянку, — его холодный тон и взгляд развеяли в мальчишках всякое сомнение, что дядя шутил. Они закивали.
— Отлично, — сказал Еленский и высоко поднимая ноги, прошёл по сугробу. За ночь выпало немало снега.
— Владимир Александрович! — подлетела к нему Анна. Он выставил руку, предупреждая, что не расположен к разговору, но она всё равно залепетала себе под нос. — Это сплошное недоразумение! Сейчас всё исправят, а виновника найдём!
— По видео-камерам?
— Нет, что вы! У нас Алёна заказала новые, и их меняют. Как раз в вашем районе этой ночью…
— Тогда как же вы найдёте виновника, Анна?
Она растерялась, и Владимир, поигрывая желваками, хотел направиться в сторону шале Германа, как увидел его на улице, серьёзно настроенного и взъерошенного. И всё во Владимире закипело в этот момент. Видимо, вид его настолько ожесточился, что Герман, изменившись в лице, обернулся и спешно зашагал прочь. Еленский — за ним, но стоило ему выйти на заледеневшую аллею, как нанопокрытие, призванное защищать дорогие сапоги от непогоды, среагировало нестандартным образом. Соль под подошвой стала взрываться, как попкорн. Хлопок. Ещё хлопок. Третий. Четвёртый. Герман отдалялся, а под ногами Еленского словно взрывались маленькие петарды.
Люди оборачивались, странно поглядывали на Еленского, совершенно не понимая, как раздражают эти маленькие взрывы его. Конечно, они-то спокойно ходили, прогуливаясь, цепляясь подошвами за эти микроскопические неровности.
Все, кроме него.
Все, у кого обувь была не оснащена нано-технологиями, не люксовая, не требующая особого подхода.
Владимир рыкнул и отпрыгнул с тропинки в сугроб, сделал глубокий вдох, взмахом трости снял к чёртовой матери нано-слой с подошвы и широким шагом направился за Германом. Убежать далеко тому не удастся, а спешил он к канатной дороге.
Владимир догонял. Настроение его было испорчено. Обувь — тоже. Алёну он поминал добрым словом. Сэкономила.
Герман уселся на канатную дорогу и уехал. Пока Владимир появился на механическом монстре, фора Германа составляла три, а то и четыре кресла.
Механический монстр работал медленно.
— Там никого нет, дорожки не работают ещё!
Владимир перепрыгнул через турникет.
— Сначала заплатите! — крикнули ему.
Он протянул деньги не глядя и занял место.
— Поменьше нету? У меня не найдётся сдачи!
— Плевать!
Открытая, с заржавевшим поручнем кабинка не внушала никакого доверия, и только обновлённые шкивы отводили Владимира от мысли, что это его последняя поездка. Ехать не хотелось, но ещё больше не хотелось упускать Германа. Еленский вцепился в железную перекладину, поигрывая желваками. Идея полететь вниз с обнимающим тебя ржавым железом щекотала нервы. И все-таки он уже передвигался по воздуху…
Сначала под ногами, где-то метром ниже поползла, поехала платформа, а дальше — снежная пропасть, верхушки деревьев, нетронутые тропами опушки — и все так высоко, так далеко и с таким хиленьким, недобрым поскрипыванием, что неприятно перебирало в животе. От ветра слезились глаза. Земля все отдалялась, и на седьмом-восьмом столбце откуда-то справа открылось ужасающе глубокое ущелье и микроскопические зелёные точки многовековых елей где-то там, далеко внизу. Еленский отвернулся от пропасти. На холмы взбиралась механическая рысь.
“Айрон”. Он бежал куда-то наверх, и Владимир поискал взглядом, куда бы мог мчаться робот, уж не к его-то незнакомке? Из-за трости Айрон не мог прикоснуться к Еленскому, но тем не менее мог забрать своё у беззащитного человека.
Гнев Владимира вышел на новый уровень.
Вдалеке виднелась макушка Германа. Он постоянно оборачивался, словно боялся, что кабинка Еленского движется быстрее его. Владимир убивал его взглядом. Холодным. Расчётливым. Подозрительно спокойным.
— И все равно вы не правы, Владимир! Возомнили себя невесть кем! Ишь! — кричал Герман, краснея все сильнее.
Двигались медленно, с поскрипывающим стрёкотом. Еленский с нетерпением ждал нормального разговора и своего краткого объяснения, почему не следует переходить дорогу ему, Владимиру.
Не дождавшись ответа, Герман нервно заболтал ногами и вновь крикнул, полу обернувшись:
— Мою червовую не смейте трогать! Моя она! Моя!
— Что вы там буробите? — крикнул Еленский, и шея его напряглась.
— Мои червовые лампасики! Мои роковые, улыбчивые! — верещал Герман, чем сильнее злил Владимира.
Внезапно кабинка встряла и закачалась. Герман что-то тявкал и размахивал рукой, словно держа саблю — энергичный вояка, и было ему плевать, что они застряли. Владимир ударил ладонями по ржавой перекладине. Краска на ней осыпалась на его пальто.
— Не догонишь, эдакий супостат! Нет ничего святого у этих богачей! Не зря мне бабушка говорила…
Владимир рыкнул. Горная тишина и ощущение нелепого трепыхания, будто ты подвешен за шиворот, были непередаваемы.
— Помолчите! — рявкнул он и обернулся, пытаясь различить далеко ли до станции. Солнце слепило и прятало в своих лучах силуэты людей.
— Сохраняйте спокойствие! — кричали они.
Владимир закатил глаза.
— В течение часа неполадку устранят!
— Где же ваша прекрасная Алёна? — спросил он, даже не надеясь, что его услышат.
— Ленка занята сейчас. Вы только сохраняйте спокойствие!
Еленский сверкнул глазами.
— Да, сохраняйте спокойствие! Механики уже выехали!
— Да-да, механики прибудут с минуты на минуту!
— Они уже выехали из соседнего городка! Тридцать минут и будут тут!
Владимир поиграл желваками. Сложно передать тот спектр эмоций, который он испытывал. Алёна, этот всемогущий фактор сервиса и клиентского удобства, была занята! И интересно чем же? Должно быть, посыпала дорожки химической заразой, въедающейся в дорогую кожу.
Владимир посмотрел на свои сапоги. Их вид оставлял желать лучшего. Кожа поморщилась, белые разводы уже не отмыть, и вся эта красота на фоне далёких снежных ухабов и верхушек деревьев, угрожающих сделать человеческое канапе.
Чем же была занята эта самая Алёна, пока он, да даже если не только он, а ещё и этот никчёмный Герман, болтались здесь в подвешенном состоянии? Сервис действительно был ужасным. Люди позади подбадривали и что-то орали. Невнятное эхо летало в пространстве междугорья. А ещё его незнакомка и его артефакт были в опасности, потому что “Айрон” бежал уж слишком целенаправленно, и, судя по неработающим трассам, не так много людей, тех, кто мог бы ей помочь.
Эта ужасающая мысль исчерпала в нем терпение за минуту тщетного ожидания. Больше Владимир ждать не мог и не собирался. Он стал кодировать телепортацию — метод крайне радикальный, грозящий штрафом и излишним вниманием со стороны министерства к его курорту — плевать. Секунда, и Еленский исчез.
А дальше все происходило стремительно быстро. Следы рыси вели на станцию. Ни станция, ни лыжные трассы не были чищены. В снегоуборочной машине — ратраке — загорались, но тотчас гасли фары. А “Айрон” уже бежал в сторону, и кто-то белый, огромный, толкал ратрак. Снежный человек! Он таранил его и не то пытался сдвинуть, не то перевернуть. А тросы, обеспечивающие плавный спуск ратрака с крутой трассы, перегрызанные, лежали змеиными кольцами на снегу. И было много льда… а Алёна как назло будто и не проходила, будто и не рассыпала свою вредную солёную дрянь.
И больше никого.
Совсем.
Идеально место для убийства. Почему-то Владимир подумал именно о нем. Возможно потому что и сам хотел придушить эту Алёну, пускай и гипотетически. Она сидела в ратраке. Видимо, заперлась.
Еленский, расщеплённый на атомы, все это видел и стремительно приближался, но понимал, что уже поздно, что не успеет долететь. Ратрак поехал. Гусеница его заскользила по обнажённому льду. Снежный человек упорствовал и упирался сильнее. Махина набирала скорость. Она преодолела горизонтальное начало спуска и сиганула в почти что вертикаль. Резко, стремительно и обречённо.
Еленский бросил команду. Мощные сгенерированные верёвки растянулись паутиной между двух столбов и перекрыли путь. Ратрак они поймали, а Еленский, пролетая над ним, внезапно ощутил, как все в нем перестало на мгновение работать, кислород перекрыли, код обесточили. Секундное замешательство, и он полетел вниз.
Дух захватывало. Жизнь не проносилась. Секунда, вторая. В самый последний момент он снова обратился в код и приземлился в сугроб уже из телепортации.
Гнев Владимира достиг апогея. Было не столько больно, сколько неприятно. Бесила эта Алёна, которая вместо того, чтобы заняться канатной дорогой, вляпалась в ещё большие неприятности и вынудила его спасать её, да притом ценой падения в мерзкий, жалящий холодом снег, из которого ещё надо откопаться! А ещё злил гаденький “Айрон”! Герман! Незнакомка, успевшая стать занозой! И о небеса, йети!
Ошарашенный йети.
Изумлённый йети.
Совсем не кровожадный.
Совсем и не йети, а человек в мохнатой белой шубе с неудачно сформированным природой лицом. Он глядел на перекушенный трос.
Верёвки скрипели от натяжения, удерживая многотонный вес ратрака. Владимир поморщился. Гнев играл в нем всеми оттенками: от раздражения до ярости. Про спасение незнакомки он временно позабыл. Да и не было её здесь…
Пытаясь осознать произошедшее, Еленский ловил себя на мысли, что сейчас, застряв в снегу, он походил на иглу старого граммофона, которая увязла в колее и отказывалась скользить дальше, все возвращалась к ямке, проигрывала вновь и вновь одно и тоже, словно собирая по крупицам записанные ноты. Сначала не сходилось ничего, но постепенно все факты сошлись; а карты послушно сложились в руках величайшего крупье.
Почему эта Алёна все успевала. Почему не спала ночами. Почему была затычкой в каждой бочке и почему лезла в любые сложности. Почему министерство не рекомендовало сюда ни ехать, ни телепортироваться и почему никто не собирался отдавать ему артефакт.
“Всё не так, как кажется!” — проносилось будто неоновая реклама в голове, угасала и вновь проносилась.
“Всё не так, как кажется!”
Еленский видел, как из ратрака вылезла Алёна, как спешно оглядываясь на оборванный трос, сделала два-три женских шажочка к нему, потом ускорилась и то, как капюшон слетел с её головы и что там, вместо крупной, грубоватой женщины оказалась его прекрасная незнакомка.
Без красных лампасов.
Не германовская, другая.
Его.
Просто пуховик ей был велик.
Просто Еленский обманулся. Дважды. Трижды.
Владимир перестал поигрывать желваками, и все в нем смешалось, вспенилось и превратилось в горячее, густое изумление, требующее произнести треклятые слова.
И как-то стало легче. Эфемернее. Эйфоричней.
— Как вы, Владимир Александрович? Господи, вы упали с такой высоты! Идти можете? Владимир, вы слышите меня?
— Ваше имя Алёна… — только и смог произнести он.
Она все суетно лопотала, говорила, как сейчас они поступят и что вставать ему она запрещает, что вызовет доктора и что ему нужно конкретно сказать, где и что болит, если он хочет, чтобы она помогла. А она непременно поможет. Она знает, как поступать при таких вот ситуациях!
И пока она говорила, два образа соединились в один, срослись, сошлись, и Владимир, ощущая совершенно полномерно эту женщину, эту властную, эту упрямую, эту надоедливую и чарующую красавицу, поцеловал её. Поцеловал со всей страстью и на одном дыхании. Она замычала, вцепилась в его плечи и, побаиваясь отталкивать сильно, едва-едва упёрлась. Губы её поддались, и Еленский испытал потребность целовать её дальше и дольше, никуда не спеша и наслаждаясь её стоном, мнимым сопротивлением и ответным движением юркого языка.
Алёна первая пришла в себя, быстро отстранилась и залепила ему звонкую пощёчину.
Щеку обожгло.
Владимир рассмеялся. Громко. Раскатисто. Запрокинув голову. Ощущая себя по-мальчишески глупо и вместе с тем глубоко счастливым. Обманутым везунчиком. Облапошенным баловнем фортуны. Влюбившимся по уши в образ, который терпеть не мог и вместе с тем обожал и восхищался. В настоящую женщину.
— Дурак! — выпалила она и направилась прочь, оставляя следы в сугробе.
Щека его горела, а он, смеясь, смотрел добродушно ей вслед. И в этот момент щёлкнул фотоаппарат, и Гессенский показал большой палец вверх.
— Вот это фото что надо, господинчик Еленочкин!
— Петя! — рявкнула Алёна, подходя к мужчине в белой шубе, который цеплял металлическую штангу к ратраку. — Займись делом! Скоро нужно будет открывать канатку, а у нас ничего не готово!
— Иду-иду! — пропел Гессенский и подбежал к Еленскому, подавая руку. — Ну как в мою сестру можно не влюбиться? Вставайте-ка! Как это вы сюда попали-то? Айтишник, что ли? Может, разберётесь с этой рысью тогда уж? А то она все маячит и маячит, я её боюсь! Робот мощный как-никак!
— Петя!
— Иду-иду, дорогая Аленусечка!
— О Господи! Прекрати меня так называть! Сколько можно!
Владимир смотрел на него, улыбаясь лишь одними глазами, и Гессенский улыбнулся ему в ответ…
Постскриптум. Курорт он все-таки купил, “Айрона” перекодировал и теперь, лёжа в спальне, рассматривал фотографию. Нет, ни за какие деньги он бы её не продал! На фото был он. Счастливый. Смеющийся. В огромном сугробе, от которого вела цепочка шагов к удаляющейся женщине.
Стояло матовое утро. Еленский скользнул тыльной стороной ладони по женскому плечу, по шпинелевому баджу и ниже. Артефакт он не получил, а наоборот, отдал ещё и два браслета двум взбалмошным мальчишкам, но грела Владимира лишь одна мысль.
Мысль о том, что и артефакт, и мальчишки принадлежали леди.
А леди принадлежала ему.