Глава №3
В холле на большом диване сидели три щебетавших девушки, чем-то напомнившие Еленскому цесарок. Увидев его, они замолчали. Владимир сдал пальто в гардероб. Сотрудница накинула его на вешалку и, привстав на цыпочки, зацепила крючок за штангу. Пальто скользнуло вниз. За ним на пол слетели две соседствующие куртки. Девица неловко улыбнулась, прогоняя Владимира молящим взглядом, словно в неуклюжести её было виновато само присутствие Еленского. Он ничего не сказал, но подумал, что порядок наводить на курорте придётся долго.
В зале ресторана на столах раскладывали комбинации карт, подмигивающих бликами света. Рояль играл в соседнем зале, и музыка стучалась в плотно закрытые двери потоком элегантных нот. Владимир позволил себе пустить первичный сигнал сверхсети и стянуть со стола салфетку. Поскольку она упала рядом с ногой какого-то господина, артефакта рядом не было.
За столиками у панорамных окон наслаждались ужином. Владимир подумал отойти к самому дальнему углу и, заказав чай, проверить и другую часть зала.
— Еленский? Батюшки, Владиир Саныч! — воскликнул смутно знакомый голос. Герман. Владимир нашёл взглядом добротного русского старика с сияющими глазами. Кажется, несколько лет назад они пересекались на каком-то азартном вечере и старик проигрался. Сегодня Герману везло. Еленский оценил вес его немногочисленных фишек с трёхзначным числовым штампом.
— Какая встреча. Друг мой, не желаете выпить?
— Желаю сорвать куш. Составите компанию? Расскажете о делах? Как ваши йэти-компании, или как их там?
Еленский посмотрел на раскладку и спросил:
— Уверены?
— О да, Владиир Саныч, уверен! Я только начал, — заговорщически проговорил старик, глаза его маслянисто поигрывали.
— Что ж, в таком случае у них нет шансов… — растянул Еленский и обвёл взглядом напряжённых игроков. Блефовал ли Герман — Владимир сомневался. Обман его знакомого был на уровень выше или… Ниже. Ощущалась сверхсеть, голограммы, о которых ещё так мало знали здесь, где архаичность довлела над прогрессом…
— В all-in? — с задором предложил старик и всю свою горку фишек подвинул на центр.
Карты игроков попарно полетели к крупье. С радостным, скрипучим хохотом старик сгрёб выигранное к себе. Двери в соседний зал распахнулись. Владимир скорее неосознанно, чем специально отвлёкся на приоткрывшееся пространство. Вдали у рояля он увидел склонённую голову, выступивший позвонок на тонкой шее и складку платья, растянувшуюся от плеча к плечу, провисшую до середины узких лопаток. И может быть, он опустил бы взгляд ниже, но заметил слушателей, сидящих кто на стульях, кто на скамьях, кто и вовсе на полу. Третья баллада Шопена ля-бемоль мажор звучала великолепно.
— Тройка уже была, мистер Герман, не за горами и семерка… — протянул Еленский низко и вернулся взглядом к талантливой спине. — Желаю удачи…
Герман хохотнул и с игривой ужимкой бросил две фишки крупье в знак чаевых. Он входил в азарт, а азарт губил многих, и Владимир знал об этом не понаслышке. Он видел немало таких в лихой молодости, только игра у них была на уровень выше, масштабнее. Однако сейчас… Сейчас Еленскому было не до мошенничества на курорте. Он жестом указал Анне придержать дверь. Протиснулся, встретив запах дешёвых, синтетических духов и жадную до его внимания улыбку и встал у стены.
По восходящему лесу нот незнакомка мчалась в быстрой игре изящных пальцев. Длинных, ухоженных, с тончайшими, юркими сухожилиями. Ему вспомнились все барышни, чью вынужденную игру ему доводилось слушать, и зал за залом проносился в его воспоминаниях, и то как нельзя было говорить, как симфония становилась тюрьмой и звуковые своды стягивали гостей рамками приличий. Как раздражённо кто-то выглядывал в потолке пылинки, как его любимая Евгения сидела, сложив руки на своих бёдрах, и как взгляд её был полон сострадания. И что он уже не помнил её взгляда. Не помнил и игры всех тех пианисток по принуждению, а помнил лишь одно, что иногда, бывало, музыка задевала в нём какую-то точку, и эта точка резонировала в нём.
Он пожирал глазами подвижную игру едва заметных мышц на узкой спине и то, как участилось дыхание. Её. Его. И как воспоминания, обычно пронзавшие его накатом скорби, ноющей немой боли, уже не могли отвлечь его. Они врывались и угасали. Театры, рауты, балы, званные Аргерих, Бенц, Леви — все они сдвигались в его сознании, силясь найти место и незнакомой даме, её игре, её вечеру. А места не находилось. Но хотелось невесомо пройтись рукой по её спине и, прижав ладонь под тёплой лопаткой, поймать трепет сердца.
Игра продолжалась. Ещё две кварты, три секунды. Трагичное схождение нот. Ещё. Шпилька выскользнула из её причёски, и локон хлёстко упал на спину. Помощница поспешила перелистнуть страницу. Пианистка остановила её шлепком и, доиграв, сама перелистнула страницу. И вновь глубокая трясина нот. И захотелось склониться, зашептать на ушко те слова, которые должна услышать только она. Захотелось тишины на двоих.
Нет, не место этой незнакомке среди музыкантов в коллекции Еленского. Она делала ошибки. Проблема в том, что сам Еленский делал ещё большую ошибку, их не замечая, не улавливая, не вслушиваясь как раньше. Он отдался моменту целиком. И будто сделал глубокий вдох. Затем ещё один. И ещё.
Его точку в этот раз не то, что бы задели, её пронзили иглой с нитью, и нить эта была связывающим элементом самой жизни. Твёрдой. Громкой. Амплитудной.
Нет, этой женщине было место не в музыке. Её хотелось вкусить. Утянуть для себя. Сыграть на её гибком теле с таким же наслаждением, с каким сейчас играла она.
Ему увиделась одна, затем вторая поза, и ритм, прогибы и толчки, и то, как запрокидывает она голову, содрогаясь с протяжным беззащитным стоном, и протяжённый поцелуй, вышибающий дух, заставляющий забыть всё на свете.
Игра продолжалась. Владимир перевёл взгляд на окна. В них отражались серьёзные лица слушателей. Уйти он не мог. Теперь и сам он ощутил темницу музыкальных стен, приличий, такта. Уйти было бы некрасиво, но и предаваться Шопену параллельно со столь животными мыслями — всё равно, что обесценивать искусство…
Секс.
Евгению
Но Евгения его оставила. Образ её окончательно поблек, померк. А черты…
Треклятая незнакомка!
Владимир сглотнул и, как только музыка доиграла, а изящные белые ручки взметнулись вверх, вышел под аплодисменты. “Браво, Еленский, браво! “ — подумал он не без иронии и сардонически хмыкнул…
Покер продолжался. Столики у окон опустели, и свет там приглушили. От затемнения виднелись ломанные линии гор, почти сливающиеся с чёрным небом.
Владимир подхватил пальто, ощущая лопатками озадаченный взгляд незнакомки. Конечно, её помощница наклонилась и прошептала про него. Конечно, пианистка с непониманием обернулась. Конечно, было всё-таки некрасиво. Его поведение вызывало вопросы. Он и сам рад был бы расспросить себя и получить ответы, но вместо этого ощущал себя мальчишкой, совсем похожим на тех, которых спас сегодня от “Айрона”.
У него совершенно не укладывалось в голове. А Евгения… Неужели он уподобил её этой музыкантше, променял семейное изящество на примитивное влечение? Да что с ним? Какое-то безумие. Он явно был сам не свой. Кровь в нём играла. Ещё и артефакт. Сверхсеть. Деньги.
Он вылетел на улицу. Морозный воздух отрезвляюще вдарил в голову. Беспокойство забилось в нём с новой силой. Вообще-то на Кавказе он не за этим… За курортом, за людьми, которые станут работать на него… или не станут. А он отдалился от цели! Сбился с пути. Оказался неподобающе пристрастным.
Слабым.
Увлёкшимся.
Как какой-то мальчишка!
Владимир крутанул тростью и, уже на тропинке, ведущей к его шале, запустил импульс резкой вибрации. Сугроб разъехался, словно его смело одной большой метлой, и тонна снега уныло развалилась на дороге.
Еленский влетел в шале и заглянул в окно. В доме напротив горел свет, в другом соседском — нет. Возможно, артефакт носили там, где всё ещё никого не было? Сверхсеть же работала.
Должно быть дело было в его шпинелевом браслете. Тогда всё сходилось. Завтра же он выяснит, кто жил с ним по соседству и заберет своё.
В завершении дня ему пришло предупреждение о слишком неосторожном использовании сверхсети. Штраф. Он бросил голограмму оповещения в угли камина.
Спал худо. Сны ему не снились. В сумеречную рань, словно назло, словно по заказу он услышал, как буксуют колёса снегохода. Попытка надавить на газ. Сильнее. Протяженней. Снова короткая нетерпеливая тишина, и снова холостая прокрутка колёса. Владимир в следующую секунду оказался у окна, но знаменитая Алёна с большим рюкзаком на спине уже жужжала вниз по улице. Сугроб, который Владимир разворошил прошлой ночью, был раскатан в кашу.
Только расцветало. В этот раз дело было не в часах. Владимир присел на стул и, сняв трубку, набрал номер ресепшена. Сеть была проводной, а потому надёжной. Гудка не последовало. Еленский пощёлкал выключателем света — электричества тоже не было. Выйдя на улицу, от случайного разговора прохожих он узнал, что сошла очередная лавина. На этот раз силы генератора не помогли. Дорогу завалило. Алёна поехала встречать спасённых мужчин. То ли такси отказалось их доставлять, то ли встряли они.
— Да вы не переживайте. Всё починят.
— Ваша уникальная Алёна? — поинтересовался у краснощёкой Анны Еленский.
— А лучше, чем у неё, ни у кого и не получится. Она всегда…
— Знает, как лучше, — обречённо продолжил Владимир.
— Да… — Анна убрала невзначай пылинку с его пальто. — Но ведь права, и не поспоришь. Лучше скажите, как вам здесь? Нравится? Питание как? А Алёна упряма как ослица! Да. Решала. Тяжёлый она человек, иногда вымораживает, и знается с нею только одна подружка, а остальные и не терпят… Так как еда?
За ними из кресел наблюдала пара внимательных детских глаз. Владимир поиграл пальцами по трости и сильнее сжал её. Трость была ненастоящей — очередной плод сверхсети, созданный Еленским для одного плана…
— Ожидаемо радует, Анна. Однако я здесь не для того, чтобы развивать тему питания. Мне интересно поговорить о вас. Вы сказали, сегодня утром случился скандал. Что вы чувствуете сейчас, моя дорогая?
— Конечно, случился! Ещё ночью! Как я уже говорила, это были ваши соседи!
Он по-мальчишески улыбнулся и кивнул.
— Именно. Итак…
И Анна затрепетала.
Только из разговора удалось разузнать немного. Его соседи прервали отдых внезапно, поскольку им надоели форс-мажорные обстоятельства, мешающие сервису курорта удовлетворять потребности клиентов. Уехали, и, возможно, увезли артефакт. Сверхсеть работала. Порыв азарта ввязаться в погоню за призрачным артефактом не угасал, но уезжать Владимир не собирался и всё, что теплилось в нём — лёгкое разочарование, что ещё несколько дней он проведёт не на самом удачном курорте и в не самой удачной компании. Будет слушать всё новые и новые небылицы про раздражающую Елену, терпеть плебейское кокетство Анны, обнаруживать мошеннические махинации недотёп Германов и ещё прятать цифровую магию от любопытных шалопаев симпатичной музыкантши, для чего и пришлось сделать дубликат его трости.
Нет, артефакт не уйдёт. Фамилии и имена Владимир узнал. Пройдёт два дня, и он отправится следом. Но не раньше. Не позволит себе, пока не разузнает оставшиеся нюансы курортного бизнеса. А подобного рода ситуации как отключение электричества в таких неразвитых местах имели свои тонкости. Такое упускать не стоило. И Владимир Еленский имел особенную тонкость в характере — неукоснительную требовательность к себе в достижении поставленной цели. А цели были очевидны…
Сначала курорт.
Потом артефакт.
Затем его симпатия к музыкантше.
Так думал Владимир, сидя в ресторане за завтраком. Официант склонился, ставя кофе с нежной пенкой, и пресно поинтересовался:
— Вам понравился наш подарок от заведения?
Владимир поддел пальцем прямоугольник салфетки и, сложив её дважды, промокнул уголки рта. Тирольский пирог удался.
— Вкус терпкий, лишённый приторности. Кислинка особенно раскрывается на кончике языка, но то, что действительно дополняет этот вкус — это душа, с которой приготовлено блюдо. Моя признательность шеф-повару…
— Благодарю, любезный, за добрые слова, однако, их стоит адресовать не шеф-повару — его сегодня уволили —, а нашей…
— Достаточно. Я понял…— почти проскрежетал зубами Владимир. Его настроение, сносное, устремлённое к нескучным целям, окончательно оставило его.
Алёна словно преследовала его всюду, а впрочем это он зашёл в её обитель, в её храм, где всюду диктаторствовала она, где куда ни глянь, следы её геройств и тирании. Такие заносчивые женщины Владимиру приходились не по душе. Другое дело музыкантша…
Небо и земля. Изящная слабость и давящая сила. Эстетичная хрупкость и практичная грубость.
Мальчишки всё ещё караулили трость, а значит, всё шло по плану. Еленский уже думал отвлечься и искал повод, как на удачу перед ним появился Герман. Он был со вспухшим, покрасневшим лицом, искажённым настоящим горем, и с просьбой в глазах.
— Владиир Саныч, со мной сыграли злую шутку!
Фальшивую трость уже умыкнули.
— Пойдёмте за столик… — предложил Еленский, украдкой поглядывая на спины удиравших мальчишек.
— Нет, Владимир Саныч, пойдёмте лучше выпьем. У меня в шале есть виски, который вам понравится.
Всё было ожидаемо для Еленского, вот только сидя в кресле в полумраке германовской гостиной, куда не дотягивался свет от окон и пахло пряностью алкоголя, Владимир только и думал, что о своём приглашении.
Герман промокал лоб салфеткой. Капли обиды на судьбу скопились на нижних покрасневших веках и дрожали от прищура.
— Мне так везло! Но вы были правы… Правы, чёрт побери!
— С таким способом, который используете вы, всё просчитать трудно, Герман. Да и запросы не вечные. Сети нужно восстанавливаться….
— Минув туза, появилась дама. Пиковая, что ни на есть! Как иронично! Как иронично, Владиир Саныч! — тут он крутанул стакан. Виски в нём завиляло, как заправская стриптизёрша.
— А вы готовы были поспорить, что карта там иная…
— Да! Ещё не подводила меня уверенность в этом вопросе, знаете ли… — он вяло улыбнулся и ссутулился, весь поник и будто бы сдулся, как воздушный шарик.
— Что же за пиковая дама?
— Эта знаменитая Алёна со своей красивой, яркой, червовой дамой-подругой! Как только они появились, игра не задалась.
Владимир изменился в лице. Слепец… Какой же он слепец! Артефакт носила музыкакнтша!
— Всё очевидно, Герман — это был блок на шарлатанов. Думаете, обыкновенные люди не умеют защищаться от таких, как вы?
— Блок… Но я не понимаю, как же так! Кто же… Кому понадобилось?
— Крупье, администрации курорта или кому-то из ваших врагов… Думайте… — Владимир подлил виски в стакан и усмехнулся.
А к вечеру ему стало совсем невтерпёж. Ни Алёны, ни её красивой подруги. Еленский выискивал их везде, — сверхсеть работала всюду. Когда восстановили электричество, вернулись и мужчины, пропавшие из-за лавины. Недовольные. Их ожидало много работы.
Идя ужинать, Владимир заметил, как они чистили дорожки. Их лопаты загребали комья липкого снега и сжиженной лепёшкой бросали его в сугроб. Елена рядом постукивала ногой, сцепив руки за спиной, и наблюдала. С улыбкой мягкой и дружелюбной, обманчиво дружелюбной, она будто ожидала, когда кто-то сделает что-то не так, чтобы она это что-то непременно заметила, обозначила и поправила.
Владимир обменялся с ней взглядами, её черепаховые очки сверкнули. В главном здании он присел за дальний столик, лицом к дверям, чтобы видеть каждую вошедшую сюда женщину, зал, всё и всех. Его незнакомка носила браслет, и это её мальчишки стащили его трость. Фальшивую трость. Он ждал и ждал предвкушающе.
Его ослепила вспышка, он повернул голову и различил широкую улыбку Гессенского, потом и его самого. Запоздало сощурился.
— Пардоньте! Ошибочка. Однако же, давайте-ка поговорим! — Гессенский в приглашении не нуждался, он отодвинул стул, уселся, оперевшись локтем о добрую половину стола и смял скатерть. — Мне нужно кое-что прояснить, чтобы всё соединить и у нас с вами не возникло недопонимания! Вы влюбились в мою Еленочку?
— Чем вызван…
— Влюбились! В неё невозможно не влюбиться! Тем, кто влюбляется в Ленусика, даю скидку на фото! Так влюбились?
— Едва ли, Пётр Ибрагимович.
— Все влюбляются! Это природный магнетизм!
— Желаю вам приятного аппетита, вас уже ждут за столиком.
— Она такая душечка! И хозяйственная. Это ведь она сегодня мужиков-то привезла, лихачка! А ещё заказала масло для ратрака, а то он у нас сломался! Так по дешёвке! И соль! И тоже сэкономила нехиленько! Умна, талантлива, обворожительна и, ох, сексуальна!
— Пётр Ибрагимович!
— Да что?!
— Вы её вообще жалеете? Дама ваша драгоценнейшая почти не спит.
— Влюбились… Можете за ней того-этого — приударить!
— Да что вы заладили… — раздражённо прошипел Владимир. — Мой интерес к подобным женщинам, как ваша Алёна, едва ли можно назвать мужским. Таких женщин обычно заводят в друзья или, на худой конец, в скорую помощь. Но никак не в женщины. Женщин, да будет вам известно, любят не за удобство и не за огрубевшие от тяжёлой работы руки. Ваша же Елена — машина, не знающая сна, которая годится лишь для эксплуатации в хозяйстве. А на самом деле всё это — задача мужчины — создание таких условий, когда его женщина ни в чём не нуждается. Иначе где ей взять силы, чтобы быть просто женщиной, в которую можно влюбиться? Где, Пётр Ибрагимович? Вот как найдёте ответ на этот вопрос, так приходите со своими дифирамбами.
Гессенский растерянно посмотрел на Еленского, а потом за его спину, потом снова на Еленского и опять за спину.
— А женщина, в которую можно влюбиться, Владимир Александрович, — какая она? — спросила Она из-за спины и тотчас мягче добавила:
— Петруша…
Гессенский встал и, отодвинув стул, устроив её на него, удалился с будто обескровленным лицом.
Его музыкантша села напротив.
Они впились друг в друга изучающими взглядами. Её фарфоровая кожа будто сияла изнутри, а глаза так и обдавали аристократическим холодом.