Александр Карелин: «Предисловие от автора:
«Я не шут, не циркач, поверьте,
Не потомок лихих команчей,
Просто в кайф мне играть со смертью,
Да и выигрыш – жизнь – заманчив…» /Алексей Порошин/
Пожалуй, все, кому довелось служить в Афганистане, хоть раз, но испытывали это чувство. Жара. Кажется, глоток воды - самое главное в жизни. Жажда. Солнце, выжженные камни, раскалённые пески. Только бы один глоток воды…
Мы ушли из Афганистана более двадцати лет назад. Нас уже нет на той земле. Но разве вырвешь из сердца те годы. Конечно же, нет… И мы будем вновь и вновь возвращаться к той боевой афганской поре, чтобы быть мудрее и сильнее в будущем, мы нет-нет, но будем вспоминать это чувство жажды, чтобы понимать, как красива наша Родина, с наслаждением выпивая кружку воды из чистых родников, разбросанных по всей стране.
Время спрямляет воспоминания, стирает некоторые события. Но оно не в силах избавить полностью «афганцев» от их памяти, от испытанной когда-то жажды…
Это история жизни одного из «афганцев». Он сам позаботился, чтобы его воспоминания не канули в вечность, оставил свои записи…
1.
-Саша, ты сегодня за дежурного врача? – в приоткрытую комнату заглянул фельдшер приёмного отделения кандагарской медроты.
-Угу. Уже заканчиваю приём. А что стряслось? – старший лейтенант Невский поднял голову, автоматически дописывая что-то в журнал.
-Там боец прибежал из танкового батальона. Кто-то «очухаться» никак не может: крепко спит или потерял сознание, они ничего понять не могут.
-Всё понял. Бегу. Где этот посыльный?
-Ждёт на улице.
Александр поспешно снял белый халат, подхватил сумку с набором для первой помощи и выбежал из комнаты дежурного врача.
-Пошли, - кивнул он встревоженному танкисту и направился к палаткам батальона.
По дороге сержант коротко давал пояснения: только недавно вернулся их экипаж из боевого сопровождения. Ребята помылись и буквально, «валясь от усталости», прилегли отдохнуть перед ужином. Через час они собрались перекусить, а механика-водителя не могут поднять. Танк наскочил на мину, экипаж сбросило с брони, а тот парень единственный получил хороший «сотряс», но отказался от помощи, участвовал в ремонте гусеницы. А потом ещё нормально довёл танк до парка. А теперь вот «отрубился»…
В прорезиненной палатке было душно, хотя там почти никого не было – ушли на ужин, лишь на одной кровати, вытянувшись во весь рост и запрокинув голову, с закрытыми глазами лежал худощавый белобрысый паренёк, лицо его хранило глубокую отрешённость. Рядом с ним сидел другой солдат.
При появлении врача он быстро вскочил и указал рукой на пострадавшего:
-Вот, товарищ старший лейтенант, наш механик. Очередное сотрясение он сегодня получил при подрыве. Но я его первым осматривал – никаких видимых ран не нашёл, а теперь Юрка не шевелится.
-Коля, он не приходил в себя, пока я ходил?
-Нет, Ибрагим. «Глухо» всё…
Невский присел на кровать, померил давление, нащупал нитевидный пульс, послушал сердце. Потом сделал пару уколов. Минут через десять контуженный открыл глаза. Он не сразу смог сфокусировать взгляд, наконец, осмысленно посмотрел на товарищей и на врача.
-Ну, Юрик, ты даёшь. Мы уж не знали, что думать: не можем разбудить тебя. Хорошо товарищ старший лейтенант помог.
-Кажется, Дмитриев?
Невский посмотрел на сержанта, а потом на лежащего солдата.
-Он самый.
Юрий тоже кивнул и тихо прошептал:
-Здравия желаю, товарищ старший лейтенант. Ваш недавний пациент, рядовой Дмитриев.
-Здравствуй-здравствуй, Юра. Я тебя сразу узнал: как-никак трижды лечил тебя за последние полгода. Это не считая двух твоих лечений в госпитале. Помню, удрал ты в прошлый раз от нас, не долечился. Кажется, прошло меньше месяца. А ведь я предупреждал, что добром это для тебя не кончится. Голова, это, брат, очень капризная часть тела, а внутри, если ты слышал, мозги находятся. А они очень не любят всякие сотрясения. Вот и выкидывают «фокусы». Так что теперь ты поступаешь в наше полное распоряжение, а я уж позабочусь, чтобы весь курс лечения ты отлежал «от и до».
Так, хлопцы, я сейчас пришлю санитаров с носилками, поможете Юрия на них переложить. Конечно, госпитализируем его минимум на десять дней, а-то и на пару недель. Пока не могу точно сказать. Но вашему механику-водителю нужен строгий постельный режим. Так и скажите своему начальству. Парня и в прошлый раз к нам на носилках принесли. Так он же, паршивец, не долечился до конца, «слинял». Но теперь за ним будет строгий надзор. Иначе ему просто «крышка» может наступить, никакая медицина не спасёт. Усекли?
-Понятно, товарищ старший лейтенант. Всё сделаем, всё командиру передадим.
Невский кивнул головой и вышел из палатки. Быстро темнело, а вместе с этим и спадала невыносимая августовская жара.
…Через полчаса в стационаре медроты появился новый пациент – механик-водитель командирского танка с сильным сотрясением головного мозга. Впрочем, он был хорошо знаком врачам и медсёстрам, ибо это была его не первая, а очередная госпитализация…
По материалам дневника Дмитриева:
«Учебка». «Сорок пять секунд – подъём! Сорок пять секунд – отбой!» Почему именно сорок пять – Юрий так и не понял, хотя на веру сразу принял, что именно так и надо. Не понял он и того, почему у сержантов к курсантам было этакое холодно-пренебрежительное отношение. Неприятный осадок от этого долго ещё на душе оставался.
Попал Юрий Дмитриев в танкисты. Он сразу понял, что ему здорово повезло. Ведь до службы ПТУ по тракторному профилю закончил.
Сказали: «Будешь учиться на наводчика». Юра хотел намекнуть, что механиком-водителем ему сподручнее. Но погоны к тому времени он уже пятый день носил и кое-что в порядках армейских начинал понимать. Уже знал, что службу солдату выбирать не положено. Трудно сказать почему, но различные эти «положено» и «не положено» усваивались с самого начала как-то сами собой. Ему интересно было находить в уставах железную логику справедливости. Тогда же пришлось понять, что справедливость, как данность какая-то не существует. Её чаще всего надо отстаивать, защищать, как хрупкую девчонку.
Однажды он чистил оружие после учебных стрельб.
-Доведёшь до полного блеска, Дмитриев! – Замкомвзвода с деловым видом привычно положил рядом с автоматом Юрия свой.
-Не понял… - в общем-то смекнув всё сразу, с трудом заставил он себя поднять взгляд на сержанта.
Желваки на его скулах красноречиво обозначились. Прошипел, чтобы только Дмитриеву было слышно:
- Погодь, молодой, понимать научишься.
Обещание выполнил он добросовестно. По нарядам походить Юрию пришлось, что называется, под завязку. И всё равно, драил он места общего пользования или до полуночи картошку чистил, а чувствовал, что его взяла.
Дело к выпуску шло. Солдатский телеграф всё настойчивее уже открытым текстом передавал: из их роты будут отбирать специалистов в Афганистан. Само это слово щекотало нервы. С одной стороны, льстило – доверяют им. С другой – каждый в меру своей понятливости смекал: не кирпичи перебирать придётся – война. С кровью, страхом, смертью.
Но с юных лет Юрий любил «пощекотать» себе нервы – гонял на мотоцикле на предельной скорости, словно испытывая свою судьбу. Как он любил повторять: «Это мне в кайф, словно со смертью играю в прятки». Правда, дважды пришлось лечить переломы после падений. Но это всё происходило в мирной жизни. А там… Сумеет ли? Хватит ли духу?
Конечно, всю суть войны пришлось познать позже, там, за Гиндукушем. И оказалось, что черновой работы на войне значительно больше, нежели высокого порыва. Но это потом понять им всем выпало. А тогда, под занавес учебной поры, они сами себе представлялись этакими героями, готовыми в огонь и воду.
Однажды построил командир роты их взвод, скомандовал зычно. Выдержал паузу. Взглядом не скользящим, а с вопросительной зацепкой на каждом лице обвёл их и вдруг непривычно мягким голосом сказал:
-Такое, значит, дело. Туда поедут только те, кто сам решит это. В общем, построение через двадцать минут. У кого нет твёрдого желания служить в Афганистане или ещё какие-нибудь причины – пусть в строй не становится. – И снова после весьма красноречивой паузы голосом, которому они все привыкли подчиняться почти автоматически, внятно прогремел: - Р-р-разойдись!
Строй рассыпался, и каждый постарался найти себе уединение. Не для раздумий, конечно, сто раз передумано всё было. Сейчас наступал лишь обряд принятия взрослого, мужского решения, и уединение придавало этому обряду некую торжественность. Сам же ротный сел под чинарой на скамейку и принялся смолить беломорины. В то время до демократизации в армии ещё разговоров не было, и их капитан, как все понимали, мог попасть в щекотливую ситуацию. Только напрасно переживал ротный за итог своего психологического эксперимента. Один только и не стал через двадцать минут в строй. Здоровяк с виду, а по характеру - нытик и слабак. Всех разговоров от него только и слышали, что о развесёлом житье в столице у родителей за пазухой. Чуть до дела доходило – то «не умею», то «не получается», то «приболел малость». Юрий тогда подумал, что этот парень верно всё-таки поступил. Не приведи случай с таким афганскую горбушку на двоих делить…»
2.
Первую неделю Юрий вёл себя в медроте тихо: выполнял все назначения лечащего врача, покорно подставлял сестричкам «мягкую часть тела» под многочисленные уколы, выдерживал постельный режим.
Свободного времени у него было предостаточно. Поначалу он просто отсыпался «впрок», как он любил говорить. Потом стал думать. Много и сосредоточенно, пока не начинала болеть голова. Тогда он снова пытался уснуть или просто лежал с «пустой головой».
Что знал он об Афганистане в пятнадцать лет, когда это всё началось? Что где-то на юге есть такая страна, что народ её для защиты своей революции позвал советских солдат. Ограниченный контингент. Ещё приходилось слышать, как наши подразделения там ремонтируют дороги, строят мосты, проводят воскресники и высаживают «аллеи дружбы». А ещё иногда организуют показательные тактические учения для афганской армии.
Потом, через пару лет всё настойчивее стали поговаривать, дескать, наших ребят там и калечат, и убивают. И всё равно войной это никто не называл. Очень редко, но приходилось разговаривать с ребятами, которые там служили. Да и те ребята, «афганцы», тоже в своих рассказах уходили от определённости.
Раздавались иногда уж совсем невероятные предложения, мол, пора предоставить льготы тем, кто вернулся из этой страны и чуть ли не приравнять их к ветеранам Великой Отечественной. Юрий считал, что это просто «пустые разговоры», не стоящие внимания. Но даже «эти голоса» не называли происходящее в южной стране войной.
Сейчас Юрий был абсолютно убеждён, что это и есть самая настоящая война, которая ворвалась в судьбы и оставляет в душе и на теле его поколения отметины. Она вошла в биографию тысяч парней, определяя, кто чего стоит.
Однажды с ним заговорил замполит батальона, мол, почему до сих пор не вступил в партию. Больной вопрос. Полгода в кармане Юрия пролежало заявление: «…прошу принять меня кандидатом в члены КПСС». Всё это время служил у них в батальоне один офицер. Он считал себя очень партийным человеком. Слова всегда говорил правильные, задумываться особо не любил. Правоту в себе ощущал непоколебимую и потому в окружающих больше всего ценил подтверждение своих достоинств и безгласную исполнительность. Случилось так, что именно этот офицер первым завёл с Юрием разговор о вступлении в партию.
-Такие как ты, Дмитриев, - гордость батальона, - без дальних заходов начал он. – Парторганизация к тебе давно присматривается как к пополнению наших рядов.
Вроде похвалил солдата, доверие выразил, а у Юрия на душе кошки скребут. Ведь не секретарь парторганизации, чего за всех высказываться. Да и говорилось всё это таким тоном, вроде он парню одолжение делает. Юрий был уверен, их ротный или комбат, командир его взвода или любой другой коммунист батальона по-другому речь бы об этом повели.
К тому же он знал, что этот «правильный партиец» не так давно сам себе наградной лист накатал, а потом ещё и проталкивал его настойчиво. В общем, обидным ему показалось тогда такое покровительство».
А заявление он накануне сам написал. Так оно при нём и осталось на полгода. Решил, что окончательное решение примет, когда вернётся после службы на Родину. Если, конечно, вернётся. Около года прослужил Дмитриев на афганской земле, не раз «играл со смертью в жмурки», не без азарта, надо сказать. Но в конечном результате: «кто кого» уже не был уверен на сто процентов…
Сколько раз душной афганской ночью видел он во сне берёзовый колок на краю просторного, зеленеющего майской порослью поля! А запах сенокоса? Вспомнит его, бывало, у солярного костра – вроде как дома побывал. Другой раз присмотрится Юрий к зелёной зоне: сады как сады, поля как поля, а всё не то, чужое, раздолья не хватает, простора.
Юрий уносился мысленно в родные края. Вот он, бескрайний простор полей, тот самый берёзовый колок в жёлтой шапке осенней листвы…
Через неделю лечащий врач Невский всё чаще видел Юрия, активно разгуливающего по коридору или сидящим на лавочке перед стационаром. А ещё Дмитриев постоянно что-то записывал в «серой в клеточку» толстой тетрадке. «Наверное, стихи сочиняет»,- улыбался старший лейтенант и делал вид, что не замечает возросшей активности выздоравливающего солдата.
А иногда, в минуты отдыха, офицер подсаживался к Юрию на лавочке и вёл с ним неспешные разговоры, во время которых парень тоже начинал рассказывать о себе. А вспомнить им вместе было что: Юрий был родом из Чебаркуля, небольшого уральского городка на Южном Урале. Именно там было последнее место службы старшего лейтенанта Невского до Афганистана. Именно там его ждала семья: жена и маленькая дочка…
По материалам дневника Дмитриева: «Если бы кто-нибудь сказал Юрию на финише «учебки», что через полгода после призыва, в сентябре 82-го, он будет смахивать на солдата первого дня службы, обиде бы его конца-краю не было...
Кабул. Аэродром. Новый самолёт. Новый аэродром. Кандагар. Горячий ветер. Растерянность. Смотрел Дмитриев на своих ребят и не узнавал вчерашних храбрецов. Словно сам воздух этой страны снимает с людей всё наносное, наигранное, искусственное. Перед отлётом они все постриглись «под ноль». Знатоки присоветовали, дескать, жара, пыль, да и вообще так удобнее. Что это абсолютная правда – поняли много позже, а пока их причёски, словно от жары провисшие поля панам, боязнь шаг сделать без команды – всё выдавало в них новичков. Где-то вдалеке громыхнул взрыв, и они, как по команде, повернули головы на звук.
-Ничего, к этой музыке ещё привыкните, даже спать под неё научитесь, - встретил их на аэродроме офицер с медно-красным отливом лица и по-доброму улыбнулся.
Позднее Юрий много раз пытался восстановить в памяти первые дни афганской службы. Ничего из этого не выходило. Так, отдельные разрозненные эпизоды. Удивление от самой настоящей бани, куда их отвели с дороги, сотни раз звучавший в первые дни вопрос: «Откуда будешь, земеля?». Почти часовой разговор с командиром танка сержантом Никитой Конкретным. Юрий всё никак не мог привыкнуть отвечать на его вопросы не вставая, замечал, как морщится он на его «выканье». Слушал его казалось, внимательно, но ничего не запомнил из того разговора, кроме, пожалуй, одного: «Будет худо, не молчи, подходи, вместе что-нибудь надумаем…»
Первое сопровождение колонны. В белый свет палил, как в копеечку. Никита повздыхал немного, посочувствовал:
-И на старуху бывает проруха, тем более, когда на обочине «наливник» горит…
А механик-водитель их, Борис Ентус, масла в огонь подливает:
-В целях экономии боезапасов, командир, предлагаю переучить нашего наводчика на механика-водителя.
И надо же так случиться – шутка эта пророческой оказалась. Подходит к Юрию как-то старший техник роты прапорщик Власов:
-Говорят, Дмитриев, ты тракторист классный?
Юра растерялся. Решил, что это Борькины проделки. Опять подколоть решил. Только при чём здесь техник? Нет, решил он, не станет Ентус в свои шуточки Сергея Аркадьевича вовлекать, больно уж уважает он его.
-Да уж не знаю, как насчёт классного, но на тракториста учился и около года трактористом работал, товарищ прапорщик, - ответил Юра.
-То-то, смотрю, Ентус все уши мне прожужжал: «За рычаги Дмитриева сажать надо, душа у него к машине лежит».
«Ну, Боря, даёт! – восхитился Юрий. - Всего-то один раз за техобслуживанием танка мы с ним на эту тему и говорили. И надо же, как он меня понял!»
-Ну что, Дмитриев, готов танк принять? – Голос у старшего техника был вполне серьёзный, и это развеяло все последние сомнения. Он чуть было не выпалил: «Служу Советскому Союзу!» Но вовремя сообразил и севшим в самый неподходящий момент голосом прохрипел:
- Так точно!
Новым командиром Юрия стал Виктор Лысых, наводчик – Миша Мусаев. Рассказали о предшественнике Дмитриева, для которого пределом мечтаний была служба в подразделении обеспечения, до которой он таки дорвался.
-Завтра сам увидишь плоды его стараний, - сказал Виктор.
Пришли с утра в парк.
-Принимай, Юрик, танк! – широким жестом Мусаев повёл рукой в сторону их машины.
-Не танк, а гора металла, - поправил его командир.
В шесть рук чистили они нутро своего «слонёнка». Другие экипажи уходили на боевые задания – они работали. Они возвращались пропылённые и продымлённые – они виновато прятали глаза: опасность ребята делили меж собой без них. Лысых каждый вечер заводил одну и ту же песню:
-Скоро траки у нас с землёй срастутся. Надо, братцы, поторопиться.
Потом началось главное, к чему они так стремились, - боевая работа. Колонны. Большие и маленькие, всего в две-три транспортные машины. Под гусеницами их «слонёнка» - бетонка, горный базальт, выжженная до белизны земля долин. Скоро Юрий привык к цоканью пуль по броне, научился по тону работы двигателя определять высоту местности.
Понял, что в кишлаках живут не только ожидающие их помощи крестьяне, но и жаждущие их погибели люди. И вообще, каждый населённый пункт становился для них практическим занятием по политпотготовке. Пятна крови на белом дувале – след ночного разбоя в предгорном кишлаке – напоминали о бдительности лучше любого боевого листка…»
(продолжение - https://dzen.ru/a/Zsc-a6-fpTHXiwXu)
