Пахло горелыми листьями и арбузной мякотью. Запах свежести и жизнеутверждающего конца.
Одни уходят, другие приходят.
Бессмертие это тупик, говорила моя прабабка, задувая в сто первый раз свечу на торте в виде черепахи. Молли Дуглас всю жизнь была большой поклонницей этих удивительных созданий, одну из которых даже умудрилась пережить.
- Вглядитесь в их глаза, - говорила Молли Дуглас, - они смотрят на нас глазами своих прапрабабок.
Если придерживаться философии Молли Дуглас, отрешенность была залогом долгожительства. Любознательность же, всегда бывшая уделом мартышек и людей, наоборот не к чему хорошему не приводила.
Поэтому сейчас я изо всех сил стараюсь не думать о плохом и надеюсь, что авантюра, в которую я ввязалась, не выйдет мне боком. Проникновение на территорию чужой собственности, пусть даже и с благими намерениями, всегда являлось в лучшим случае предосудительным поступком, в худшим - преступлением.
Я из последних сил оттягиваю тот момент, когда из добропорядочной гражданки с жетоном копа превращусь в героиню криминальной хроники.
Вечер красен от засилья красных кленов и дубов. Лиловый горизонт предвещает безветрие и ещё один погожий осенний день, несмотря на то, что с каждым днем тепло становится всё призрачнее, а тонкие золотящиеся паутинки, зависающие по вечерам в синем сотканном из призраков и туманов воздухе - всё тоньше и невидимее. Перелетные птицы подхватывают их своими невидимыми клювами и уносят в теплые края.
Еще несколько дней и от перелетных птиц не останется ни следа, а с потухающего неба повалит первый снег.
- Следы остаются всегда. Просто мы ищем их не там, где нужно, - словно угадав мои мысли, произносит стоящая рядом со мной томная высокая красавица в кирзовых сапогах и бесформенном анораке.
Любимые вещи рано или поздно становятся бесформенными.
Обладательница боттичелливского лба и бесформенного анорака грязно-зеленого цвета достает из кармана пачку сигарет и высыпает из нее пару антиникотиновых леденцов.
- Как же я их ненавижу.
Ненависть подтверждалась скрежетом зубов. Кажется, эта любовь взаимна.
Я смотрю на Люси Митчелл и думаю о том, что будь моя спутница чуточку глупее, с этой красотой можно было бы хоть как-то смириться. Но нет, матушка-природа не играет в поддавки. Поэтому Люси Митчелл даже в кирзовых сапогах и уродливой одежде остается совершенством. Боттичелливской мадонной, ругающейся не хуже водителей большегрузных грузовиков и любящей хорошую английскую литературу. Как говорится, и никаких шансов на амнистию.
Чтобы реабилитировать собственное чувство достоинства и окончательно не впасть в отчаяние, я вспоминаю свою последнюю картину, изображающую сиреневый закат и красную мельницу, стоящую сейчас посреди гостиной в моей маленькой квартире на Чайна-стрит, и немного успокаиваюсь.
Писать маслом Люси Митчелл не умеет.
Гребанная справедливость.
От очередной затяжки я начинаю кашлять. Курить я так и не научилась. Зато глотать нозепам у меня получается почти, как у киношных героинь. Правда, не с таким изяществом.
Но я не отчаиваюсь, невротички размером с наперсток тоже имеют свою публику. Например, их очень любят коты и сердобольные старушки.
Я смахиваю со лба невидимую паутинку. Перед нами, окруженный темными запущенными аллеями, возвышается пустой фонтан с мраморной статуей посредине. Статуя прикрывает лицо руками, не то плача, не то стыдясь своей наготы.
По аллеям пронесется сорочий стрекот. Деревья и птицы готовятся ко сну, в вечерних сумерках чувствуется колючее дихание зимы.
Вспомнив о своей аллергии на холод, я снова пытаюсь сосредоточиться на чем-то более оптимистическом. Например, на мысли, что через несколько я окажусь в своей маленькой квартирке на Чайна-стрит, выпью большой стакан чая и, возможно, закончу картину с красной мельницей.
Тот факт, что мою мельницу под определенным градусом можно принять за мельницу Пита Модриана, меня ничуть не смущает. Насколько мне известно, патент на рисование красных мельниц ещё не зарегистрирован.
Продолжение следует…
Ира Романец
