– Мама, мамочка, я больше не буду… Прости меня, мамочка… Открой, пожалуйста…
Надю пробирала дрожь по всему телу, она сжалась в комочек и обхватила ручонками лестницу в подполье, куда затолкала её мать, и при этом тихонько плакала. В щель между досок виднелись материнские ноги, как она в злости ходила туда-сюда и кричала, обзывала дочь нехорошими словами, стучала ногами и опять кричала.
Но Надя думала только о том, как бы не свалиться вниз, потому что очень боялась темноты. От холода стучали зубы, в носках было неуютно. Слёзы катились по щекам, руки онемели. То ли от страха, то ли тоже замёрзли.
– Мама, выпусти меня, пожалуйста… Мне холодно, прости меня, бестолковую…
Мать открыла дверь в подполье и грозно крикнула на дочь:
– Вылазь!
Из подполья Надя вылезла вся пыльная и в паутине. Мать приказала умыться и идти спать. Пока приводила себя в порядок, в дверь постучали. На пороге появился дедушка с большим блюдом пирогов, прикрытым полотенцем. В доме сразу запахло вкусной бабушкиной выпечкой. Дед присел, поставил блюдо на стол и сказал матери:
– Шура послала с гостинцем к вам, пока пироги горячие, к чаю, да и на работу себе возьмёшь. А ты пошто такая злая? Случилось чего?
– Случилось. Пусть тебе внучка твоя разлюбезная поведает. У меня уже сил нет. Ты за ней пришёл? Надя, одевайся, к дедушке с бабушкой пойдёшь, мне завтра на сутки на работу. Там ещё напакости у них. Пап, чаю тебе налить? Или, может, уху будешь?
– Нет, спасибо. Пусть Наденька поспешит, а то по темноте тяжело идти.
– Деда, я готова уже, пошли потихоньку, и калитку прикроем.
На улице накрапывал дождь. Капельки были похожи на слёзы, которые катились по Надиному лицу, поэтому дедушка их не заметил. Девочка с такой силой сжимала его руку, что он остановился, присел и спросил, глядя ей прямо в глаза:
– Крепко тебе от матери попало? Что опять натворила, проказница? Давай рассказывай, чтобы бабушка не узнала.
– Платье мне сшили новое. Я поглядела в зеркало – хорошо получилось. Вышла во двор, и Шарик из будки вылез. Похвасталась перед ним, да крутанулась сильно, запнулась за грабли, они у забора стояли, и платьем зацепилась. Кусок выдрала, падая, и ногу ушибла, синяк большой. Такая вот я беда невезучая.
Дед выслушал, погладил внучку по голове, крепко прижал к себе и прошептал:
– Мать тебя одна растит, ночами работает, каждую копейку считает. Хочет как лучше, чтобы ты самая красивая была. А ты платье в первый же день порвала. Конечно, она расстроилась, вот тебе и досталось. Ладно, не горюй, синяк пройдёт, мать платье так зашьёт, что ничего и заметно не будет. Сейчас чаю напьёмся с пирогами да в «дурака» поиграем, вот вечер и пройдёт.
И такая радость у Нади возникла от дедушкиных слов, что слёзы моментом просохли. Да и обида на мать перестала казаться тяжкой.
И правда, платье мать заштопала так, что и не найдёшь, где порвано. А вот синяк болел ещё долго, видно, кость зашибла сильно. А сколько ещё синяков было да тумаков от матери – не перечесть. Озорница Надя была бедовая, но зла на мать не держала, помнила дедушкины слова.