Свою первую книгу — повесть «Чайка на дне лагуны» — я написал в семнадцать, едва поступив на первый курс агротехнологического колледжа, на факультет ветеринарии. Я, жаждущий изучать английскую поэзию на филфаке в педагогическом, был вынужден крутить хвосты коровам, определяя, достаточно ли кальция у них в организме и не стоит ли добавить в корм витаминов. Какая ирония! Мечтающий о звездах — я был вынужден изучать виды и свойства органических удобрений! Зачем это вообще изучать, если не хочешь стать агрономом? Увы, мои жестокосердные приземленные родители были непреклонны — я не поступил на бюджет, а оплачивать они согласились лишь агроколледж. Вся моя боль выплескивалась по вечерам в строки «Чайки» — повести о космонавтах, по прихоти судьбы спускающихся на своем корабле на дно марсианского залива. Мои соседи по комнате были в восторге, и я решил опубликовать книгу на Ridero. О, как приятно было поставить напечатанную книгу на полку — Сергей Лукьяненко, Александр Пушкин, Михаил Булгаков, Федор Достоевский и Виктор Нижегородов. Славная компания!
Отсутствие читателей немного охладило мой пыл. За полгода помимо меня самого книгу ни разу никто не купил. А единственная продажа оказалась ещё большим ударом, чем игнорирование. Две недели я радовался первому незнакомому читателю, а после он написал отзыв. Отсутствие логики и конфликта, нелепость персонажей и картонность сюжета — это самое мягкое, что я услышал в адрес своей книги от Александра Хоботова. Удивительно, но он оказался довольно известным критиком.
Я был совершенно разбит и два с лишним месяца не записывал ничего, кроме лекций.
Но потом прочитал рассказы Хемингуэя и под впечатлением от них за неделю после зимней сессии написал фэнтези-роман на двенадцать авторских листов. Три мрачных брутальных наемника в перерывах между битвами глубокомысленно молчали и любили высокомерных королев, с которыми не могли быть вместе, а в финале садились на коней и мчались в дождь, прочь от мирной жизни.
Редактор, которому я отвез рукопись, прослезился читая. Предложил мне пять тысяч рублей и контракт на еще четыре книги. Я тоже прослезился, ставя на полку свою вторую книгу. Вик Гордый, «Героям не достается ничего».
Второсортная жвачка, копирующая Сапковского, копирующего Ремарка — вот краткая выжимка единственной рецензии на мой роман. Написал ее, разумеется, Александр Хоботов.
От горя на учебной операции я зарезал собачку.
Хотел бросить писать совсем, тем более что учеба требовала все больше внимания, а родители присылали все меньше денег. Но потом со мной связался редактор и напомнил о подписанном контракте. Для вдохновения читал две ночи подряд Сапковского, а на третью ночь начал работу над детективом в стилистике славянского фольклора. Редактор был доволен, хотя и оказался против того, чтобы я писал под новым псевдонимом. Однако я остался непреклонен, и оба тома «За околицей растет бурьян» вышли за авторством Тора Горожанина. Книги были такими увесистыми, что моя полка едва не упала под их весом — пришлось вкрутить в стену еще один шуруп для надежности.
Книги неплохо продавались, но отзывы были не очень хорошими. Не считая отзыва Хоботова — он был ужасным. «Ширпотреблядство» — самое нежное из определений, которыми характеризовал критикан мое творчество.
Я жаловался редактору на депрессию, грозился совсем бросить писать — в результате он в счет будущих гонораров снабдил меня путевкой в санаторий на Азовское море.
— Вы не боитесь, что я там утоплюсь? — спросил я на перроне.
— О, конечно, боюсь, — ответил мне честный главред.
Степень его отеческой заботы я осознал, когда, придя на пляж, полкилометра шел по колено в воде, но так и не добрался до глубины. Испугавшись, что потеряю из виду берег, если продолжу идти дальше, я повернул обратно.
Я сидел на берегу в совершенно расстроенных чувствах, когда вдруг увидел, что мужчина, загорающий на соседнем шезлонге, читает мою книгу. Я не удержался и подошел к нему, загородив солнце. Мужчина недовольно оторвался от книги и взглянул на меня снизу вверх.
— Интересно? — спросил я.
Его взгляд потеплел.
— Да, очень. Вы тоже читали?
— Нет. Я автор.
Мужчина был так удивлен и обрадован, что немедленно вскочил с шезлонга, чтобы пожать мне руку. От этого полотенце, которым были накрыты его бедра, соскользнуло на землю. Под полотенцем ничего не было. Если, конечно, слово ничего применимо к огромному члену в полубоевом состоянии. Я засмеялся и отвернулся, чтобы не смущать мужчину, в панике надевающего шорты. Он очень мило извинялся и предложил погулять по набережной.
Мы весело болтали и прекрасно поужинали в местном ресторанчике рисом с морепродуктами, попивая молодое белое вино. На закате мой новый друг проводил меня до корпусов санатория и даже предложил продолжить беседу в номере, но я был вынужден отказаться — во время прогулки мне пришла в голову мысль для отличного хоррор-рассказа.
Оставшиеся две недели я выходил из номера только в столовую. Рассказ перерос в цикл, вдохновение не покидало меня ни на юге, ни в поезде по дороге домой, ни в общежитии, где я лихорадочно писал по ночам и в перерывах между парами. Спустя девяносто дней у меня было пять долгов по зачетам и шестьдесят написанных рассказов.
Издатель предложил мне выпустить их все тремя томами. Я согласился, назвав цикл «Книги крови и боли».
— Снова под новым псевдонимом? — спросил редактор.
— Да. Теперь я буду Ви Топоров. И непременно вышлите книги на рецензию Александру Хоботову.
— Может, не стоит? Вдруг он пропустит?
— Что значит не стоит? Ведь вы же не будете отрицать — мои писательские навыки стали намного лучше?
— Я-то? Нет, я-то, конечно, не буду отрицать…
Я ушел из редакции не дослушав, так как был в себе уверен и так как спешил на пересдачу.
Все книги неплохо продавались, и я даже смог купить на полученные роялти зимнюю обувь, но все это было неважно. Важен был только отзыв Хоботова.
И на этот раз он заставил долго себя ждать. Я каждый день мониторил отзывы и рецензии, но интересующей меня все не было. Я не мог писать ничего другого, правда, наверстал упущенное по учебе — стал лучшим хирургом на курсе: не только ассистировал профессорам, но и оперировал самостоятельно. Наконец, через две недели после выхода третьего тома «Книг боли и крови» Александр заговорил. Его критическая статья была грандиозна по объему, обстоятельна по содержанию и совершенно разгромна. С точностью хирурга он препарировал мои рассказы, указывая на узость тем, шаблонность сюжетов и вычурную нелепость метафор. Все мои шестьдесят рассказов критик свел к одной единственной формуле: «Одинокий парень трудится за гроши на нелюбимой работе. Однажды он встречает страшного монстра, который оказывается не тем, чем виделся. (Они занимаются сексом). Парень мог бы умереть страшной смертью, но его судьба будет еще хуже. КОНЕЦ». Я бросился к полке с книгами пересматривать рассказы, и с ужасом осознал, что Хоботов прав. Но совершенно добило меня не это.
В заключении статьи критик писал: «Отдельно хочу спросить: а не надоело ли автору скрываться каждый раз под новыми именами? Виктор Нижегородов, Вик Гордый, Тор Горожанин, Ви Топоров — кто следующий? Уважаемый автор, кроличьи уши слишком торчат из каждого абзаца, чтобы хоть кто-то мог перепутать Вас со львом».
У меня почти случилась истерика. Читать все мои книги, начиная с никому не известной первой, — и ни разу не сказать хоть единственного доброго слова! Я впервые решил ответить и высказать критику все, что о нем думаю, прежде я только жаловался на него друзьям и в редакции. Быстро найдя профиль Хоботова в соцсетях, я добавил его в друзья, чтобы получить возможность отправлять сообщения. Подтверждение заявки пришло почти сразу. Я начал набирать сообщение, как вдруг увидел, что для друзей у него открыта информация о домашнем адресе. К черту сообщения — я стал собирать сумку в дорогу.
Жил критик на Васильевском острове в Санкт-Петербурге. Не удивительно — где еще жить таким снобам? У подъезда я подождал, пока кто-нибудь из жильцов впустит меня, — не хотелось представляться по домофону, лучше сразу позвонить в дверной звонок. Наконец я прошмыгнул в подъезд вслед за какой-то девушкой и стал подниматься по лестнице на восьмой этаж. Изрядно запыхавшись, позвонил в дверь. Через минуту она открылась, и хозяин отошел на несколько шагов, давая мне возможность пройти. Я прошел.
— Здравствуйте, Александр Дмитриевич. Вы меня не знаете, но нам есть что обсудить.
— Отчего же не знаю? Здравствуйте, Виктория. Я давно мечтал с вами познакомиться. Или лучше называть вас Ви?
Я в изумлении посмотрела на него.
— Но как вы догадались, что я женщина?
— Я же критик! Разве я мог не отличить мужской прозы от женской? По вашим книгам я понял, что вы женщина, и совершенно очаровательная. Только совершенно очаровательные девушки могут так дурно писать и при этом регулярно издаваться.
Я совершенно растерялась и только хлопала ресницами. А Хоботов широко улыбнулся, подошел ко мне и вдруг поцеловал меня в губы. Я отчего-то не оттолкнула его сразу. А он крепко сжал меня в объятиях, продолжая целовать. И целовался он так классно, что я не могла не ответить. Только скинула на пол рюкзак.
Александр гладил мне спину, попу, расстегивал куртку, увлекая меня внутрь квартиры. Я скидывала на ходу ботинки, а руками стягивала с него футболку. Джинсы и трусы мы скинули уже в кровати. Долго целовались, поочередно оказываясь то сверху, то снизу, он спустился к моей груди и хотел спуститься еще ниже, но я не позволила, притянула его губы к своим, а второй рукой помогла направить его внутрь себя. Какой большой. Спустя минуту Саша поменял позу, перевернув меня на живот и обхватив мои бедра своими. Так стало еще лучше. Я начала как следует входить во вкус, но вдруг мой кавалер затих и повалился на меня сверху. Ну вот.
Я выбралась из-под него на свободу и перевернулась на спину. Он тоже перевернулся и положил руку мне на живот. Его обмякший хобот уже не казался таким уж большим.
— Неплохо?
— Нормально. На второй заход пойдем?
— Если только часа через два.
— Что-то долго.
В оправдание он встал и показал мне свой паспорт. Тридцать восемь лет — совершеннейший старик.
— Вообще-то я по делу приехала, поговорить. Ты чего так на мои книги взъелся?
— Я профессиональный литератор, критик, довольно известный. Должна быть благодарна, что вообще на тебя внимание обратил.
— Ага, благодарна. Хоть бы слово хорошее сказал. Метод бутерброда, похвалил-поругал-похвалил, не слышал?
— Это для любителей. Я могу себе позволить просто ругать.
— А ведь книги для меня — как дети. Я над ними столько сижу, буквально ночами не сплю — а ты их берешь и словно убиваешь. Одну, вторую, потом двойняшек.
— Двойняшек? Ха. Тогда тройняшек я, получается, не просто убил — я с них буквально кожу снял и еще расчленил потом. Неплохо вышло?
— Ага, типа твоего секса.
Я встала с кровати и голой пошла в коридор, к своему рюкзаку. Достала зеркальце и пригладила растрепанные волосы. Убрала зеркальце. Достала скальпель и, спрятав его в ладони, вернулась в спальню. Точным аккуратным экономным движение глубоко полоснула Хоботова, перерезав яремную вену. Кровь неторопливыми толчками забулькала вниз по шее, груди, подмышкам. Александр попытался зажать рану на шее рукой, но, конечно, куда там.
Пока глядела, как он умирает, — вдруг в голове сама собой появилась идея любовного романа. Я прошла по квартире, нашла на рабочем столе черновики какой-то рукописи и, обмакнув палец в Сашину кровь, на обратной стороне листа кратко набросала основные моменты, чтобы не забыть.
Потом помыла руки, надела медицинские перчатки и углубилась в квартиру в поисках подходящих инструментов. Ножовки, конечно, не нашла, но на кухне оказался нож-тесак для разделки мяса.
Пока отделяла голову от тела, придумала сюжет второго любовного романа. Записав его, упаковала голову в несколько пакетов, чтобы кровь не подтекала, под срез шеи дополнительно напихала поролона из матраса. Сложила грязные вещи вместе с головой в рюкзак. Долго и тщательно отмывалась в душе, потом переоделась в чистое, протерла за собой отпечатки и поехала домой. Дел предстояло невпроворот, и в первую очередь нужно было съехать с общаги.
Через полгода на книжной полочке в съемной квартире стояли девять моих книг, девять моих детишек — таких разных, но таких любимых. Два новых романа — о любви и отношениях в декорациях альтернативной версии Парижа — я подписала своим настоящим именем — Виктория Дюжедородная. Спасибо Хоботову — надоумил. Оба романа стали бестселлерами, и в издательстве наконец начали мне нормально платить.
Голова критика стояла на той же полке в банке в формалине. Увы, скоро придется оставить себе только череп. Знакомый студент-медик рассказывал, что для этого надо долго вываривать голову в кипятке, чтобы было просто отделить мясо от кости.
Я больше не чувствовала к Хоботову ненависти. В конце концов — он отец моих будущих детей. УЗИ показало — будут двойняшки, мальчик и девочка. Наверно, назову их в честь папы — Саша и Саша. Беременность получилась совсем неожиданной, но да все, что ни делается, — к лучшему. Преподаватели в колледже недовольны, родители в ужасе, а я, поглаживая сильно округлившийся живот, размышляю о будущем материнстве и прикидываю — не написать ли рассказ в жанре сплаттерпанк?
Автор: Антон Александров
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ